главная страница












ДВЕСТИ  ЛОШАДЕЙ  НЕБЕСНЫХ
2003-2006



ДВЕСТИ  ЛОШАДЕЙ  НЕБЕСНЫХ

Вот как ты мне подарил машину –
                                                            с музыкой, с клаксоном,
скорости включаются в ней сами и послушны тормоза,
и плывет она, как будто в водоеме озаренном
рыбка в чешуе серебряной – удивленные глаза.

Мы, конечно же, теперь на ней поедем к жизни новой,
к жизни лучшей – ласточкою промелькнем,
                                                                      по язвам моровым,
серым волком обернувшись, проберемся в час суровый,
лебедем промчимся, утицей, даже зайцем меховым.

Ну а если прав Платон, –
                                                над облачною вереницей,
там, где зреют зерна смыслов, там, где ангелы пасут,
мы летим в великолепье на чудесной колеснице –
двести лошадиных сил небесных нас несут!

Я ручаюсь – каждый здесь, внизу, мечтает, чтобы
разузнать судьбу свою у этого возницы, вызнать путь,
даже имя свое подлинное выспросить, в особый
паспорт с фотокарточкою заглянуть.

Потому что – как ни мчись,
                                                а безнадежно глохнет, стынет
радости моторчик да буксует, как ни плачь,
в ледяных снегах. А то – совсем заклинит
чуткую коробку передач.

Но зато, когда ты гибнешь так бесславно средь безвестных
бессловесных чудищ в злом краю,
есть надежда, что подхватят двести лошадей небесных
колесницу хрупкую твою.



ВОСЬМИЛЕТНЯЯ СОНЯ

I

Это кто у нас играет на рояле?
Это Соня восьмилетняя играет.
Соня с белыми бантами в смирных косах,
Соня с крепкими ногами в белых гольфах.

И звучат у нас мазурка с менуэтом,
экосез и сонатина с сарабандой,
даже фуга и фугетта. Даже жига –
жарит жига, плещет, хлещет на дорогу...

А вокруг – Бог знает что! – лукавство, страсти,
Золотой Телец, египетские казни,
козни демонские, воздух ядовитый,
леденящий, ледяной и ледовитый...

А у нас – Шопен и Шуберт, Гайдн, Гендель,
у крыльца цветет жасмин, горит шиповник,
уверяя: где бы мы ни оказались,
здесь – все то же и все снова будет так же.

Словно вечности лужайка, словно милость:
где б кошмар ты ни увидел, – здесь проснуться.
Что бы ни было потом, что б ни случилось,
можно, дрогнув сердцем, вновь сюда вернуться.

Вытрем слезы, выйдем где-то на вокзале:
мир меняется, хребет себе ломает...
Только кто ж это играет на рояле?
Это Соня восьмилетняя играет. 



II

Знаешь, Соня, я свое не доиграла:
пальцы путались, сбивался ритм, и клавиш
западал, – вся кода вышла комом,
заикался марш, а скерцо задыхалось.

Жаль, я Моцарта не слушалась – лупили
так неистово по струнам молоточки,
и рояль гудел отжатой до отказа
золоченою торжественной педалью...

Потому что надо тоньше, надо строже,
затаив дыханье, чище надо, легче:
встать на цыпочки, тянуться выше, выше,
и тогда уже – летишь себе свободно!

Где угодно – хоть над лугом в жарких осах,
хоть над торжищем меж сосен оробелых, –
как Бог на душу – с бантами в ладных косах,
с пылом праздничным и в гольфах вечно белых!



ТАЙНОПИСЬ

                                                «И нет ничего нового под солнцем»
                                                                                  Экклезиаст

Это кто в охапку тебя хватает, берет тебя в оборот,
словно жизнь твоя перешла на чужой язык,
и твердит свое непонятное, глядя в рот,
и трясет за плечи, переходя на крик:
«Отвечай, старик, кто в пропасть тебя несет?
Отвечай, солдат, кто толкает тебя на штык?»

Если Книга Жизни зашелестит – солгут
словари и словники, и челядь собьется с ног,
и толмач изнеможет, пытаясь понять, в чем тут
связь слов в предложении, синтаксис, толк и прок.
Кто завил тебя, молодица, в жестокий жгут?
Кто скрутил дружка удалого в бараний рог?

Так сиди сама разбирай буквы своих шагов,
когда их выписывает трость книжника-скорописца,
                                                                      когда с войны
чувства к себе возвращаются, из берегов
реки выходят, и дебри опалены:
что это там за посланья в черных конвертах снов?
В желтых конвертах дней с подветренной стороны?

И о чем так грохочет на крыше под ливнем жесть
и с последней алой улыбкой шиповник глядит, глазаст,
и с таким лицом, словно нас еще
                                                не настигла Благая Весть
и ключи от мира носит Экклезиаст?..
Так скажи ему: в том-то и дело, под солнцем есть
всё одно только новое! И пусть своим передаст.



ИОСИФ

Что я, праведный, что ли, Иосиф, –
ни словца не сказать молодцам,
когда братия, в ров его бросив,
продавала в Египет купцам?

Что – Иосиф Прекрасный я разве, –
только Бога в заступники звать
и Ему лишь показывать язвы
да недобрые сны толковать?

Нет, как стебель и хрупкий, и жалкий,
трепещу, шелестя на ветру,
а запахнет грозой с перепалкой –
я трещу, я звеню, я ору!

И за это – не дом фараона,
не спасенье народа, не дар
уготовал мне Бог от Сиона,
а египетский рабский угар.

Да! – не отчее благословенье
и не пажити Нила в цвету,
и не легкое прикосновенье
тайноликой судьбы на лету...



ШИПОВНИК

Кажется, уже шиповник видит,
как меня обидели, и сам
вянет, сохнет, ропщет, ненавидит
и взывает к небесам.

Потому что он – открыт, глазаст и чует
запахи тревоги и беды,
у порога, словно страж, ночует,
письма шлет в небесные суды.

Мучаю его я тем, что плачу,
тереблю, взываю: «Ну хоть ты
выслушай!», дотрагиваюсь, трачу,
обрываю черные кусты...

Потому что знает все живое:
брат ему – трагический герой,
повторяет дерево кривое
вывих сердца, помысел кривой.

И теперь он смотрит, как виновник:
– Ты прости, я слаб, я недвижим!
– Жаль, я говорю, что ты – шиповник,
а не воин и не херувим!



ВЕСНА

Даже концептуалист Лев Семенович призывал весну,
ждал пробуждения живности, молодой травки,
                                                                      птичьих щедрот,
ежился под снегопадом, носимый по ветру, ну –
вроде дозвался, а ветер дует, а снег идет…

Тогда ему приходит послание: «Дорогой Лев!
Смотри, какой у меня пронизывающий апрель
                                                                      и май – ледяной.
Даже июнь – и тот, колючим кустом задев,
знобит по ночам, пугает красной луной.

Метафорой одичанья бредит, эллипсисом:
                                                                      «Я – домой!»
Пиррихии и спондеи сбивают шаги,
намекая на зыбкость существованья, на ломовой
язык, перевозящий такую тяжесть туда,
                                                            где уже – ни зги…

А ведь было когда-то принято, чтоб воздух –
                                                                      горел, дрожал,
чтоб – земля в цветущих одеждах,
                                                            беспечальная, налегке…
Чтоб конь белейший под гору
                                                            так прытко бежал, бежал,
и всадник его легонько пришпоривал –
                                                            плеточка у него в руке!..

Потому что если уж он говорил: «Весна!», то – так решено.
И если уж он говорил: «Жизнь!»,
                                                            то сразу – любовь: остра.
А если уж он говорил: «Смерть!», то сразу она, но –
как бы та самая потерянная в раннем детстве
                                                                      оплаканная сестра.



ГОЛОС

Ах, никто, никто не скажет,
как бы в смерти уцелеть,
чтобы голосом таинственным
в мертвой тишине запеть.

Чтобы голосом нездешним
здешний сумрак раздвигать
и блаженные растения
птичьей тяжестью качать.

И тогда на этот голос
странник, выбирая путь,
трепеща, начнет оглядываться,
шею длинную тянуть.

Станет старый неудачник
эту радость толковать,
монастырские насельники –
«Аллилуйя!» подпевать.

Отзовется полуночник,
погибая над строкой.
А младенец тронет розовой,
зрячей розовой рукой.



МЕЖ СНОМ И ЯВЬЮ

I

Между сном и явью слышишь странный
то ли шелест шестикрылый, шум отчизны позабытой,
то ли лепет льстивой, темной, предзакатной,
                                                                                  самозванной
речи
            или Речи Посполитой.

…Разве я двурушник дерзкий, вроде Курбского?
                                                                                  Иль жердь я
обоюдоострая?.. Иль двоеверный
смерд? – в мешочках замшевых предсердья
оберег от лиходея носит, складенек от скверны.
Через левое плечо плюет и крестится в придачу
на луны туманный профиль,
                                                денежку из серебра ей кажет:
на приплод, богатство, счастье, говорит, и на удачу!..
А подумает и «на бессмертье» скажет.

У меня в мешочках этих тоже много есть такого,
что поет то Херувимскую, то Прощание славянки,
то катает, как булыжник гневный, тяжкое глухое слово,
то без слов толкает в гору ледяные санки...

Вот и ты мне говоришь: засни, забудься. Сладок
сон царевны, спящей под защитой
ангелов, а бесы между складок
штор хоронятся да в сундучок закрытый...

Но меж сном и явью воздух шаток
и двусмыслен всякий гость со свитой...
И тревожен сумрачный осадок
жизни непрожитой.



II

С кем сравню себя? То с зябликом, то с кошкой
неприкаянной. Что ни припомню – куце.
Не проглоченным когда-то хлебом, крошкой
непрожитого – о, как не поперхнуться?

Путника неузнанным отправить в ночь! В скитальце
не признать глаза Его и губы!
Голоса Его не различить и пальцы,
преломляющие хлеб, не разглядеть – к чему бы?..

Я хожу-твержу одно лишь слово «сбыться»:
обрастая бытием, ночь проспана, день прожит...
Ибо там, меж сном и явью, где границы
четкой нет, несбывшееся – гложет!

...И уже не может воплотиться,
но и умереть еще не может.



III

Но Господь не исполнил детских моих мечтаний
                                                                      переменить судьбу:
например, к цыганам уйти, бить в бубен,
                                                                      плясать при луне,
или стать индианкой с красной точкой во лбу –
заклинательницей гюрзы, госпожой пантеры,
                                                                      наездницей на слоне.

Даже летчицею меня не сделал! Даже к воде
не привязал фрегатом, но предал такой пустоте,
что впору мне хоть на фабрике пуговиц
                                                            дырки проделывать, где –
две, где – четыре: готовы и те, и те...

И мастер пуговиц мне говорит: «Ты напрасно здесь
тревожишься тщетностью дел, прикусив язык:
без пуговиц мир неполон и не застегнут и весь
расхристан, бесформен, дик...

И кажет изнанку – небрежный темный испод,
навыворот носит покров небес, золотую сеть...»
Оттого и жалит гюрза, и падает самолет,
фрегат уходит на дно, цыган разучился петь.



ПОЛЕМИКА

Или, Коля, ты хочешь сказать, что поэзия –
                        следствие родовой травмы, дурной лимфы.
Инфантильных комплексов, Эдиповой мании...
                                                                        Воистину – рок
по пятам поэта преследует. Отыскивает для него рифмы.
Я даже засела за Фрейда, Юнга, Лэнга, Франкла...
                                                                        Сумерки. Холодок.

Я в себе обнаружила, Коля,
                                                все симптомы, все комплексы.
Даже бред обнищанья. Застревание. Роковой перенос.
Я делаю массу описок и оговорок.
                                                Мои интонированные возгласы
выдают меня с головой.
                                                Подноготная моя состоит из слез.

О, когда бы мама рожала меня не в муках,
                        а – между делом – за пахотой, за косьбою,
когда бы не отняла от груди теплой, живой,
и когда б мне не знать, сколь болезненно
                        обособленное это «я» с закушенною губою, –
кем была бы твоя подруга?
                                    Ангелом? Полевою травой?

Или – напротив – физкультурницей, партактивисткой,
                                                                        девушкой с пирсингом,
не ведающей ни боли, ни трепета,
                                                            надрыва, трагедии мировой?
А так – ты записываешь меня в падчерицы,
                                                            а себя назначаешь пасынком,
и, как ртуть разбитого в детстве градусника,
                                                            мы раскатываемся по кривой.

А как только себя нам приносит музЫка чудная,
небеса отверсты стоят, распахнуты,
                                                ты показываешь мне: «Стоп! -
то тебя морочит сила великая - безликая да подспудная –
весь в присосках и струпьях подземный черный циклоп!»

Это он вещает сквозь нас –
                                                чем болели, рыдали, скандалили,
и – тысячи дев-тимпанниц и юношей с кимвалами на весу
приветствуют ночь в блаженнейшей глоссолалии,
теряя сердце в ущелье, теряя разум в лесу...

Он тебе мерещится всюду – на кривом загривке сутулого,
и в туманном глазу близорукого –
                                                след и тень от его хвоста,
словно вовсе и нет Давида на эту тоску Саулову.
И Саул беснуется с пеною изо рта!



НАСЛЕДСТВЕННОСТЬ

О, это вовсе не чистый лист – нет, нет и нет!
а рукопись – мелко исписанная – шелестит,
чревовещает анамнезом: у дедушки – диабет,
у бабушки – варикоз, у сестры ее гепатит,
а там еще и невроз, и суицидный синдром –
говорят, предок по материнской линии в третий раз
резал вены стилетом и вдруг, как гром,
грянул голос весьма таинственный, сверкнул серебром:
«Ты меня оскорбляешь, о свинопас!»

...Окно было распахнуто в пустынный сад.
Дверь заперта, Лишь занавеска дышала едва-едва.
И с ветхозаветным ужасом проплывала над –
луны безносая голова.
И, по преданию, – он тут же упал – ниц
и помчался устраивать Богу праздник в пустыне
                                                                                    и там, в скиту,
пел хвалу на наречье ящериц, на диалекте птиц,
и на струне мошкары, клубящейся на свету.

И потомок его несмысленный подносит руки к устам:
что же это там за кузнечик стрекочет, кипит, горяч? 
В жаркой бурной крови – да что за оркестр там?
В мышце – победный гимн, в лимфе – прощальный плач?



ЭФИОПЫ

Бессонница – высылка, ссылка
на остров, где змеи снуют,
в багряной луне эфиопы
в тамтамы неистово бьют.

Сверкают белками:– Узнала?
В биении гулких кровей
мы – те же, но только ночные
насельники жизни твоей.

Твоих рудников и подвалов
исчадья, отребье – так рцы:
«Рабы мои верные! Братья!
Психеи моей близнецы!»

…Гляжу я – о горе! – сплошь мавры,
а лица – знакомы и – кто ж?..
Надменные взоры в литавры
как грохнут, когда и не ждешь.

И всё, что при свете ждала я,
звала, замышляла вчерне,
поперло и пляшет, кривляясь,
на острове в красном огне.

Клянусь же – я сразу, наутро,
под речитатив бубенцов
пошлю к ним своих дидаскалов,
матрон к ним пошлю, мудрецов.

И Моцарта – пусть, не смолкая,
звучит. И свечей восковых.
И даже пророка Исайю
тревожить рискну ради них.

И буду молиться о чуде
на острове черном, сквозь дым,
чтоб белые-белые люди
сказали: «Ты с нами! Летим!»



У  КАМИНА

Он заперт весь на ключ, на карантин,
он смотрит холодно, когда я злюсь и плачу,
за небо, полное торжественных картин,
он родину отдаст и Третий Рим в придачу.

Мои послания и книги в час ночной
он не доверит никакой корзине,
ни черной проруби, ни чаще ледяной,
но по листку сожжет дотла в камине.

Я так и вижу: в кресле он, ладонь
к щеке прижата – он еще читает,
и сразу – р-раз! – страницу шлет в огонь,
и наклоняется, и угли подгребает.

Вот-вот обложки подойдет черед –
обложка синяя, с пропиткою, обвита
каймой из золота, но тоже – полыхнет
всем синим пламенем, взглянет многоочито.

О, как мне это по сердцу: зима,
вино из кубка, перстень с тайной, посох
и жесты царские, и легкий хмель ума,
камина жар, окно в морозных розах!

Пусть трудится: забвенье – труд и страх:
на опустевшем месте ветер дует,
шалят кикиморы, рыдают на пирах...
...Когда ж наутро выгребаешь прах,
зола мертва, но пламя все бушует.



ЗАЧЕМ ОНИ…

О, зачем они не умеют петь,
                                    не танцуют мазурку и па-де-грас,
не вызывают обидчиков на дуэль.
                                    не носят с жабо рубахи,
не грозят вероломному турку,
                                    не целят коршуну в глаз,
не увозят тайно венчаться барышень, не идут в монахи?

О, зачем они не умеют безумствовать,
                                                не умеют каяться,
                                                            не знают, как – пировать,
как прощаться навек, что – в последнюю брать дорогу!..
О, ни жертвовать, ни обет приносить,
                                                            ни плакать, ни ликовать,
ни останавливать солнце на небе, ни молиться Богу…

О, зачем они не умеют ходить по водам,
                                                            приказывать буре: замри!
Все сочинителю портит герой безликий.
И сюжет застопоривается: тщетные рыбари
сети никак не могут распутать под птичьи крики! 



СОСЕД

Мой сосед пробовал удавиться,
да веревка оборвалась. Он сказал: «Не то!»
И решил, что теперь, наверно, пора жениться.
Застеклил балкон, поменял пальто.

Стал какую-то Свету называть «Светик», носил сливы,
потом – выгнал, накупил вина…
Порывался уехать в Америку, а там – взрывы,
в Германию, а там – визы, в Израиль, а там – война.

«Всем все до фени»– чиркнул в подъезде мелом.
Приписал «Жизнь явно не удалась» корявой строкой.
Снялся в рекламе супчика «Магги» – в белом
таком шарфе вскрикивал: «Супчик!», крутя рукой…

Уходил было к Кришне и даже в партию – «вшивой»
называлась она тотчас же, давая крен.
И неважно – стригся ль он наголо, обрастал ли гривой,
«жизнь явно не удалась» – был один рефрен.

Наконец, проколол себя уши и нос, и брови
и повсюду вдел по кольцу, как проданный на корню
раб, - и тут же возжаждал бунта, побега, крови
на хозяйское: «Догоню!»



КАРАНДАШИК

Ляля карандашик для глаз весь израсходовала:
стерся французский сине-зеленый грифель.
Он рисовал на ее лице все на свете –
парадный портрет восхитительной амазонки,
хищный имидж расчетливой бизнес-вумен,
чуть презрительную гримаску светской львицы,
беспечный наив простушки,
лик обиженной девочки, которая потеряла маму,
мордочку смазливой кокетки
и просто – милую Лялю.
И Ляле теперь без этого карадашика – некуда, никуда,
она – сама не своя, ей плохо,
словно Творец совершил роковую ошибку,
когда создавал ее без этой млеющей синевы вокруг глаз,
без стрелочек, бегущих к вискам,
без живописных кляксочек на тугих веках...



ИЮЛЬ

Даже в солнечном июле душно, пасмурно у нас –
и суровые надули тучи – щеки напоказ.
Словно нам еще пробиться к небу – подвиг предстоит,
и всклокоченная птица низко над землей летит.

Ах, я тоже, глядя в землю, не могу ни есть, ни спать,
словно что-то не приемлю, не хочу в себя принять.
Отвергаю это брашно, прогоняю эти сны,
зябко, зыбко, шатко, страшно на ладони у страны.

Наступило время бычье, время скимна и хорька,
и в презрении обличье иволги и тростника,
да вцепились в землю крепко на погосте у креста
плющ, паслен, лопух, сурепка – городская беднота.

Даже сказочного волка не дозваться в помощь нам,
богомол и богомолка жмутся по чужим углам.
Только скунсы да гадюки, да полынь у борозды,
да бесчувственные руки места, времени, беды....

Ах, когда б дала им имя, занесла б в помянник свой,
въяве б знала, как за ними смотрит Промысел живой.
И за ними, и за нами, и за тем, как сплюнув жмых,
заклинаю именами бессловесных духов злых.



СУРОВАЯ  ЗИМА

I

О, вымерзшая русская равнина,
воистину – ты для родного сына
сень смертная, долина плача, сеть
ловца лукавого, и западня, и плеть,
и ледяная клеть, и горб, и рана!..
Твой месяц вынул ножик из кармана
и говорит: я буду резать, буду бить,
в подкову скрючивать и в рог бараний вить
твоих насельников – стращать, строгать, скрести,
чтобы бесчувственного в чувство привести;
чтоб сумасбродного встряхнуть и выбить вон
дым мятежа и пустоты трезвон;
А тех – с бессонницей – пошлю в котлах варить
шум глоссолалии и в рифму говорить.

И в полнолунье опрокину это зелье
невротикам – на страх и нищим – на веселье.



II

В сумерках, и на слезе, и с привкусом горчайшей соли, –
вот как мутен твой хрусталик слюдяной,
коль, нелепая, ты лепоты не видишь, что ли, –
византийской этой мощи ледяной?

Чуден сей снегов акрополь. И на близком
сердцу языке и он поймет – глаголю аз:
– Пусть следит в амфитеатре римском
Око Ярое, как львы терзают нас!

О, как нужен нам такой верховный Тайнозритель,
чтобы знать, что не напрасно это, нет,
раз скорбей читатель наших – Он и главный Победитель,
и чем горше наша правда, тем пронзительней сюжет.

И когда ты лед растапливаешь, запивая им ковригу,
думай, думай, как бы так свою историю вести,
чтобы ей попасть в таинственную Книгу
и на пастбищах ее пасти.

И тогда уж – как ни охнут, как ни ахнут, –
что бы ни было – как нынче, лютый мраз,
или – глад, и мор, и трус, и град, –
                                                            но Глаз – распахнут.
Жив зрачок и отражает нас.



* * *

Любопытная, как я пытала судьбу!
Смотрела: а что же будет? – дыхание затая.
Сгорая, вылетали в трубу
все благие намерения, все жертвы аскезы,
                                                все подвиги сурового жития.

То ли это жасмин делал большие глаза, выказывал спесь,
то ли пруд глубоко вздыхал, и свет над водой – не гас,
о Боже, – чуть в дриад не поверила, чуть в русалок,
                                                                                    настолько весь
мир шептал лишь о том,
                                                как много у него имен, рук, глаз.

И был свеж, как будто только что сотворен, лес...
Я сама назвала поющего: соловей... Слышался стук
дятла, как будто он плотник, сколачивающий небес
стропила, поляна чертила круг...

И вдруг –
зажигалось небо, как только гасла земля,
                                                            говорило: смотри же, вон
сколько у меня языков, отражений,
                                                            подобий, слепков, имен,
ушей, глаз, рук...



СТРАШНАЯ ИСТОРИЯ

Говорят, он явился другу под сороковины,
                                                                        присел на краю.
Тот спросил: «Ну ты как там?»
                                                            А он, куря сигарету:
«Да я так себя позиционировал –
                                                            ты что ж – не понял мою
своеобразную пиар-акцию: р-раз – и нету!»

Но вообще-то выглядел он неважно:
                                                как бы вымокший после дождя,
ворот явно несвежий, беспокойство в руках,
                                                            взор блуждающий, лисий...
И особенно, что поразило друга, он, уходя,
попросил:
                        «Зови меня полным именем – Дионисий».

Что он имел в виду? И куда его, собственно, звать?
Разное говорят, особенно женщины,
                                                                        но ходят слухи:
верный друг, опрокинув чарку,
                                                            по ночи блуждает, как тать,
и кричит:
                        «Кто из вас Дионисий? А ну отвечайте, духи!»



МАГДАЛИНА

Ну-ну,
а ты попробуй нынче: в покаянье
приди к архиерею, на колени
пади, слезами вымой ему ноги,
так волосами даже не успеешь
их вытереть – тебя под белы руки
оттуда выведут, и хорошо, когда бы
все это обошлось без шума, вздора,
пинка, а так – иди, мол, не тревожь владыку!

А у того – переполох, смятенье:
«Кто смел впустить безумку?» Валерьянка,
вода крещенская для окропленья дома
от силы вражьей, со Святой Земли
ливанский ладан, восковые свечи,
да с Патмоса – из кипариса четки...

И вот я думаю – какой экстравагантной,
ломающей поденщину и пошлость
Благая Весть нам кажется сегодня!
И это омовенье ног блудницей,
проклятие смоковницы бесплодной,
застолье с грешниками и преображенье
воды в вино на браке и бичом
изгнание меновщиков из храма:
столы их опрокинутые, звонко
катящиеся по полу монеты...
И ученик-предатель, целованьем
Учителя и Бога предающий...

Еще бы! Если мы – пасем свиней,
гусей не дразним, смотрим напряженно,
косимся недоверчиво, теней
своих шарахаемся, в месяц Скорпиона
хандрим, а в месяц Рыб, когда луна,
протяжно воем, – разве же не диво,
что свиньи вскинутся вдруг разом, как одна,
рванутся к пропасти и ринутся с обрыва?!



* * *

В организме моем происходит нечто, вроде теракта –
это левый глаз у меня захватывает катаракта.
Врач говорит – молодая она, незрелая,
                                                            но с развитием динамичным, –
мы застанем ее врасплох, на приступ пойдем
                                                            и возьмем с поличным.
А она завладела уже половиной мира – половину взгляда
забрала, половину куста жасминового, половину сада
соловьиного, половину родины,
                                    а когда полнолунье, лунность, –
половину лица любимого и половину ада...
И целиком – кураж, смехотворство, юность.



ФАКЕЛ

Я не помню, когда это стало заметно каждому: факел твой
накренился и стал чадить – паленым запахло, дымом
потянуло, подернулось копотью. Как ножевой
порез –
            почерк без волосных, но – сплошным нажимом.

Факел твой накренился – и дальний лес заскрипел,
черные сучья топорща: вместо снежка и манны
с неба крошится труха, ледяная известка, мел,
словно и дом твой небесный рушится, безымянный.

Как это здесь про сивку с крутыми горками?
                                                                                  Сильно сдал:
городу – блеск, а миру – жар, а любви и войнам –
трепет и оперенье: страсти голой накал
выжег нутро – томился, жаждал, алкал,
взором глядел несытым и беспокойным.

Что бы ни ел, ни пил – казалось, все – по усам…
Тосковал. Томился.
Тихою сапою, наконец, взял да и сдался сам.
Вот тогда-то факел и накренился...



ГЛУПОСТЬ

Грустно глупца получить в начальники.
                                    Это – то же, что загорать во тьме,
купаться в высохшем озере или на снежной корке
сажать цветы в палисаднике, иль в городской тюрьме
проводить рекламную акцию об отдыхе на Майорке...

Иль хранить шелуху ореха, куриный изучать смех,
а золотое яйцо, в сердцах лупанув им об пол, раскокать.
Даже святые отцы отмечали, что глупость – грех,
а я замечу – корявые руки ее волосаты по самый локоть.

Вечно там подгорает что-то – варят ее мозги
крошево из рецептов спасенья мира, перьев вороны,
идей глобальной гуманности, фантиков из фольги
и фраз из местного сэконд-хэнда – ужасные макароны.

... Грустно глупца получить в держателя власти –
                                                                                  обрастать мхом,
играть в поддавки, выходить в дамки,
                                                            пытаясь быть сыном века,
или, седлая беса, пытаться куда угодно на нем – верхом,
иль руку совать в эту мутную реку, как оный грека...

И ждать, что, трижды прокукарекав, жареным петухом
так-таки клюнет русского лишнего человека.



ВСЕГО-ТО КАКОЙ-НИБУДЬ ВЗГЛЯД, ШАЖОК...

I

О, зачем я к себе позвала эту старую женщину!
                                                                                  Один на один
она мне все тайны сына повыболтала. Теперь ее сын
носит лицо обиды, черный всполох огня,
гневный плащ его готов разметать меня.

Ну вот – и теперь я выскочка, во все сующая нос,
расточительница лукавых речей, крокодиловых слез,
сплетательница сюжетов, сплавленных на бульвар...
Чем усерднее я тушу огонь – тем сильней пожар.

Я выхожу любительницей чужих секретов, интриг,
баснословных героев, мутных невнятных книг,
плакальщицей, юродивой, попрошайкой: прости! прости!
И – то ли пятак, то ли стилет у меня в горсти.

О, зачем я к ней приближалась и заговаривала!
                                                                                  Как на грех,
тайны сына ее припомнить никак не могу –
                                                                                  на устах у всех
то, что она бормотала, кого-то превознося, кляня...
А он – за это теперь разлюбил меня.

Или она нарочно – древним своим чутьем
нечто сама у меня выведывала обо мне, о сыне своем
и, как стихия, как мать-земля, как гора – горой
встала меж нами, разверзлась черной дырой.

...Так всегда и бывает: чушь, эпизод, а за ним
зловещий такой туман, такой погибельный дым.
Только так и бывает: случай, шажок кривой
и – проваливаешься вниз головой.



II

И ты говорил: я себе не рад,
и жизнь – еле жива...
И месяца проплывала над 
городом – голова.

И было темно. И снег, как тать,
обшаривал нас в пути....
Как просто было б – тебя обнять
и пальцы переплести!

Он жег лицо и таял, он жег
и сам сгорал – вопреки.
...Всего-то какой-нибудь взгляд, шажок,
одно движенье руки!



ПОДАРКИ

Чтобы только меня он простил, я готова
хоть золотую рыбку, хоть разноцветного попугая
ему подарить, хоть пальму, хоть рододендрон!
Что еще? камень из моря достать, весь в ракушках,
звезду морскую,
или из дерева вырезать ему человечка:
пусть простирает в пространство деревянные руки.
А то – из святого града Ерусалима
привезти ему благодатный огонь – держи, зажигай свои свечи!

То-то он свечи свои зажжет, скажет: входи, дорогая!
Видишь – тебя я простил – весь в цветах твой рододендрон.
Пальма твоя прижилась, и рыбка твоя веселится.
Человечек – и тот отыскал свое место, лицом к Востоку:
ликование выражает его корявое тельце.
А попугай – твое басурманское имя
так заучил, что каждое утро – трижды –
невыносимым голосом его повторяет.
Произнесет – и смотрит немигающим глазом.



ЖЕНСКАЯ ТИХАЯ ЛИРИКА

Вся эта тихая женская лирика
тихая лишь до поры,
чтобы наброситься вдруг, чтоб накинуться,
жахнуть, к земле придавить.
Вот она длинные ногти оттачивает
красит крамольный свой рот,
и навивает кудряшки воинственно,
ломаной линией – бровь.
Слезы и стоны, стенания, жалобы, –
злую судьбину клянет;
бедные рифмы – хромые и блудные
выстроены на плацу.

Вечно весна у нее – с обещанием,
осень с пожухлым листом.
Нотка победная, гордость прощальная,
и оптимизма глоток.
Эта риторика, эта истерика,
гомон гормонов: пора!
О, как опасна такая невротику
с серою тенью игра.

Эрос и тот – устрашился и прячется:
вместо себя – двойника
шлет на расправу – капризного, мелкого:
шулера и пошляка.
Спросишь – откуда же эта вселенская
скорбь в тебе, кто виноват?
Это все – тихая лирика женская,
весь этот ад.



МУЖЬЯ  ПОЭТЕСС

Мужья поэтесс, Борис и Глеб, меня ужасно не любят.
Они хотят, чтобы все почитали их жен – и только.
И поэтому они меня поносят весьма коварно и злобно.
Кричат мне: «Кыш! Уходи отсюда, не приближайся!»
Говорят всем: «Ее не слушайте, на нее не смотрите!»
И таскают Даме своей то червячка в клювике, то букашку.

Спрашивают ее: «Милая, ты сыта ли?
Много ли ты смастерила вещиц бессмертных?
Много ли начирикала песен райских?»
А я почему-то эту трогательную картину – порчу.

Начинаю застить им солнце. Выхожу боком.
Колом встаю. Поперек дыханья. Вопреки. Помимо.
И они топают на меня ногами,
                                    кидают камни, пускают стрелы,
мечут громы и молнии, насылают тайфуны, смерчи.
Шум и гам стоит. Земля ходуном ходит.
И деревья шатаются, словно это такой большой ветер –
                                                                        сумрачен, влажен.
Волны встают на море. Небо в лунных медузах.
Вольницей тянет из мировых скважин.
И младенцы глядят в пространство,
                                    и мятутся узники в узах,
и мертвые разгуливают на свободе,
и хищники рыкают громогласно…

...Я не знаю, как жить при такой погоде,
но петь – прекрасно,
и звук – глубок и протяжен!



КОЛЛЕКЦИЯ АНГЕЛОВ

песня для шарманки

Я ангелов вижу прекрасных: их вид благолепен и свят,
они у меня в кабинете на шкафчике книжном стоят.
Фарфоровый и деревянный, фаянсовый и нитяной,
и бронзовый, и оловянный, и глиняный, и шерстяной.

Есть каменный ангел, стеклянный, и есть –
                                                            с простодушным лицом,
соломенный, с веткою странной, и бархатный есть
                                                                                  с бубенцом.
А есть – выражением сиротства во взгляде улыбку темня,
своим поразительным сходством с тобою, –
                                                                                  тревожит меня.

Как будто, вне ангельских правил –
                                                            хранитель от бесов и зол –
тебя он покинул, оставил на голой судьбы произвол:
и ты без него опустилась в такую осклизлую грязь –
и с каждым бродягой любилась,
                                                и с лысым прохвостом сошлась.

Пока он на шкафчике книжном собратьям о вышнем вещал,
лукавый в нагруднике пышном тщеславьем тебя угощал,
чтоб ты под бравурное скерцо сама выбирала, сама –
хотения праздного сердца и прихоть дурного ума.

…И был у тебя украинец, татарин, грузин, армянин,
и даже как будто бы немец, чеченец, русак, жидовин...
Что стало с тобою? О горе! ты чудный талант пропила,
как будто бы в щедрое море смертельную ртуть налила.

Нечленораздельною речью и мутью желтушною глаз,
и злобою нечеловечьей себя изнурила и нас!
Но, видимо, вот в чем причина –
                                                            божусь пред твоим беглецом:
стоит он печально и чинно с отверженным
                                                                                  кротким лицом.

И я догадалась, что значит смятение, близкое нам,
о ком он так тоненько плачет, о чем он – тайком, по ночам...
И здесь у меня – с богомольцем – все ангелы,
                                                                                  как пред концом –
кто с флейтою, кто с колокольцем, кто с арфою,
                                                                                  кто с бубенцом!



АВТОР БЛАГОДАРИТ

            Автор благодарит поэта Льва Рубинштейна, возле которого во время презентации книги Литературоведа родилась идея авторской благодарности как особого жанра. Литературовед так тщательно, так подробно и долго перечислял всех, кому он благодарен, что автор вместе с Рубинштейном успели выпить и вина, и кофе в маленьком кафе, примыкающем к залу, из которого слышалось: «А еще я благодарен… Благодарен я и… Особая моя благодарность…»
            Итак, Автор благодарит…
            Но и Литературоведа он также благодарит. Литературовед же ухаживал за Автором, то есть брал за руку и даже выпил на брудершафт. А потом сказал: «А говорят, что у нас роман». И тогда Автор сказал: «Посрамим же клеветников! Будем чисты, как голуби. Пусть устыдятся, узнав, что романа у нас и нет!»
            И тогда Литературовед обиделся. Он так и сказал Автору, переходя «на Вы»: «Вот, у меня есть ваши тексты. И хотя романа у нас и нет, я буду разоблачать вас по ним».
            И тогда Автор нанес Литературоведу превентивный удар и написал язвительное стихотворение «Интерпретатору».
            Автор благодарит…
            Автор благодарит звезды. Автор благодарит луну. Неверный вечерний свет позднего сентября. Остывший сад.
            Автор благодарит тот послеполуночный час, когда он понял, что, если не начнет писать свою «благодарность», – он заболеет, зачахнет, зайдется в плаче, станет невротиком, сойдет с ума.
            Итак, Автор благодарит…
            Автор благодарит тот трезвый утренний деловой дух, который удерживал его от безумства творчества, увещевая: «Попробуй пожить, как все!» Поставил его на стези прямые, разумные, окружил людьми: «Если хочешь что-то сказать, говори вот им!»
            Пять месяцев Автор говорил с людьми – не сказал ничего. Пять месяцев Автор мучался оговорками, забывал слова, растил в себе немоту. Но вместо того, чтобы вдруг прокричать проклятия, Автор благодарит…
            Автор благодарит свою крестную мать. Она сказала: «Олеська, ты же можешь умываться водою из родника!» И умылась сама.
            Крестная мать сказала: «Я бы хотела быть японскою фрейлиной, как Сен-Сенагон. И тоже записывать обо всем, что там, во дворце». И, подумав, добавила: «Или разведчицей в Константинополе… Или иконописицей – написать Праздники: все двенадцать икон». Автор написал об этом стихи.
            Автор благодарит свою кровную мать, родительницу, которая тоже была весела в своем инвалидном кресле, в белой плетеной шляпке и спрашивала: «Что эта за чудесная тушь Макс Фактор, о которой по телевизору говорят взахлеб?». Крестная мать и кровная мать, родительница, сидели вместе и пили чай, отмахиваясь от ос.
            Автор благодарит…
            Автор пригласил к себе и мать своего любимого друга – Елену Дмитриевну, чтобы особенно ему угодить: Елена Дмитриевна сама была из писательниц, но не писала уже давно. Автор ублажал ее изо всех сил, водил на целебный родник и читал стихи. Но Елена Дмитриевна оказалась больной: вернувшись домой, она закатила нечто вроде истерики, у нее был срыв. И друг сказал: «Ну что ты наделала! Зачем ты ее позвала? Она же больна! Я же тебя просил!»
            Действительно, он просил Елене Дмитриевне о литературе ничего не напоминать. И от Автора – отвернулся.
            Но Автор – благодарит!..
            Автор благодарит небо, благодарит родник. Литература – жестокая вещь. Кажется: вот, хватаешь ее за острый локоть, заглядываешь в лицо, и – о ужас! – оборотень, текущая по щекам тушь Макс Фактор, а в руках – пустота.
            Но Автор – благодарит…
            Автор благодарит дальний благовест, небесный шум; грóзы, напоминающие, насколько он нем: даже слезы свои не может назвать, страх стоит на часах, ужас живет в углу, Эрос теряет свое лицо, Танатос грозный вот-вот поглотит его!

Автор благодарит поля своих поражений,
                        где красуется – вся в глазах золотых – сова;
города, когда-то его прижимавшие к сердцу:
                                                            теперь на их месте – дыра;
сады псковской епархии – шершавые свитера,
принимающие скитальца в объятья,
                                                            чтоб он слушал – растет трава:
«Ты бы сам возрос уже до самых небес,
                        кабы вкривь не шел, – даже тень у тебя крива!»
                       
Автор благодарит друзей и врагов, благодарит наставников,
                                                благодарит свое сегодня, свое вчера –
первых встречных, путников запоздалых…
                                                                                  Et cetera…

Автор терпеть не может стихотворный шаблон: метры,
                                                                      заношенные до дыр:
то Мой дядя из них делает нос, то Кому на Руси
                                                                      высовывает хохолок.
Автор благодарит и Пушкина, и Некрасова,
                                                            и журнал «Новый мир»,
приучивший город к юродствам Автора, перепадам рифм,
                                                                      вывертам строф, строк.

Итак, Автор благодарит Музу – на самом конце пера
пританцовывающую, праздничную,
                                                легкую на подъем, готовую в путь.
А также – северный ветер, задувающий со двора.
Благодарит гору, к которой идет гора,
убеждая его примириться, простить, прибежать,
                                                                      прильнуть.
Ну и et cetera.

Автор благодарит за пряник, благодарит за кнут.
Благодарит спесивую чернь, лютую знать:
картонные топоры, железные веера.
Всех, кто ему напомнил про Страшный Суд,
всех, кто придет его отпевать.
Ну и et cetera.

Итак, Автор благодарит за всех, кто вокруг, вдали и вблизи,
и даже – за никого.
Ну а паче – средь торжищ, лесов, пустырей,
                                                                      пустынь, пустынь
Автор благодарит – кого же? Да Господа Своего!
И поет Ему, доколе он есть на свете.
Аминь.




Биография :  Библиография :  Стихи :  Проза :  Публикации :  Пресса :  Галерея