главная страница












НА  КОРАБЛЕ  ЗИМЫ
1982-1986



УТРО

Солнце приоткрывает день с восточных обочин.
Человек выходит на дело свое до ночи.
Праведник уже умыт, препоясан желаньем трудиться.
Грешник, вроде меня, пятернею чешет ключицу,
сон дурной вспоминает; тяжко дышит, недобро
воет его существо; скулят, как волчата, ребра…
Ох, какое непраздничное у него настроенье!
Муха прилипла к блюдцу, где оставалось варенье.

Слышит он – в нем бранятся голоса былого:
«Зачем только мать родила на свет
                                                невыспавшегося, дурного,
неумытого – в скуке, в злобе,
а ведь так осторожно носила его в утробе!»
О его рожденье Спасителю писала записки,
светлый пекла кулич, выносила в воскресной миске.
Ярко сияло небо: человек родился!
Для того ль, чтоб вот так и так мучился он и стыдился?

Что же случилось с ним? Может на перепутье
в сторону он шагнул и захлебнулся мутью?
Сбился с пути, пропал, канул как ни бывало?
Проснулся немолодым, смотрит вокруг устало.
«Где я был, – говорит. – Кого носил на закорках?
Кому служил на посылках, живя на чужих задворках?
Словно нечистый дух в меня вошел и вселился,
мое отчаяние пил, моею бедой кормился…»

…А солнце уже в зените, как на престоле,
и тень в серебряной свите, и день в золотом камзоле,
и даже мутная пыль уже начала светиться…
То ли произойдет! То ли еще случится!



ПРАЗДНИК

Что за праздник нынче у вас?
                        Дней – в избытке, ночей – излишество.
Первый снег на землю упал,
                                    и качнулся тяжелый маятник.
Только-только я родилась,
                                    как попала на ваше пиршество,
соотечественник, сосед, близкий родственник,
                                                            дальний праведник.

Родилась – исподлобья здесь
                        не смотреть в час вечерний-утренний,
и на черный день не беречь ни строки,
                                                ни заначки купеческой,
и сквозь зубы жизнь не цедить,
                                    как напиток мутный и муторный,
но хлебнуть из чаши скорбей,
                                                словно из ладони отеческой.

И когда чужой человек,
                                    словно некий мотив, навязывается,
и сначала неслышно поется,
                                    а потом – наизусть – всей кровью
и во всех словах узнается,
                                    и во всех событьях угадывается,
здесь об этом торжественно говорят
                                                            и называют любовью.

И с тех пор, как я родилась,
                        повторяю – в румянце, в бледности:
«Что за праздник это такой,
                        чтобы жить в болезни и в здравии,
в богатстве снежных лесов,
                                    в черной равнинной бедности,
во славе прекрасных дней,
                                    в непрочном земном бесславии!»



СНЕГУРКА

Пальцами живыми, пальцами нагими, скинув рукавицы,
следует вылепливать ледяных снегурок,
                                                                      человеков снежных:
пальцами немыми, жестами слепыми, прозревать их лица,
узнавать улыбку, вызывать усмешку
                                                            в бельмах безмятежных…

Вот тебе и цурка, чурка, командорша, лучшее изделье!..
Будет кому взыскивать по весне – бессмертья,
                                                                      по зиме – достатка.
Пальцев отгоревших красная малина,
                                                                      бронхов подземелье,
снега дворового, снега дармового ледяная хватка…

Ледяная горка мелких самолюбий: на, бери да помни! –
как податлив сумрак в пригорошнях жизни,
                                                                      в пальцах окаянных…
Что ж, как неродная, смотришь, как живая,
                                                                      бледная, в лицо мне:
я ль не отражалась в реках незамерзших,
                                                                      в водах первозданных?

Эх ты, снег заблудший, идолопоклонский,
                                                            падкий, липкий, прыткий!
Огородных чучел родственное сходство,
                                                                      братское подобье!
Будет кому взыскивать по весне приплода,
                                                                      коль зимой в избытке
молодое хамство, резвое упрямство, злое крутолобье!

Цыц, холодный демон, двойничества искус,
                                                                      чучело лепное!
Я ж тебя добыла из бесцветной массы, хаоса, дремоты!
Что ж ты меня травишь, таешь, исчезаешь,
                                                                      делаешься мною
и грозишь кому-то, ропщешь, проклинаешь,
                                                                      предъявляешь счеты?..



НА  КОРАБЛЕ  ЗИМЫ

И как только холод начинает ломать меня и откровеннее
становятся дурные предчувствия и дела тьмы,
начинаю славить моего возлюбленного:
                                                            он всех необыкновеннее!
Он увозит меня по свету на большом корабле зимы.

Как добр ты со мной, возлюбленный!
                                                            Любуюсь нашей отчизною –
с моей Джомолунгмой прославленной,
                                                            с джунглями облаков,
с золотыми павлинами поутру,
                                    с диковинными страусиными жизнями,
со стрелами между лопаток, с колокольчиками позвонков!

С золотыми рунами и с открывающимися сезамами,
с ворами багдадскими и со страстями кабацкими,
с молочными струями и с воловьями струнами,
с замашками барскими, с хлебами царскими;

с ритуальными плясками и с раешными сказками,
с квитками и бланками, с пометками и повестками,
с глазами заплаканными и со шмыгающими глазками…
Как щедр ты со мной, возлюбленный!
                                                            Я богата нашей поездкою!

Дивлюсь берегам разнообразнейшим,
                                                            удобнейшим для навигации,
и морозцу хрустящему, превращающему дыхание – в дым,
который и наши лица окутывает,
                                                и начинает ввысь подниматься, и –
становится облаком уплывающим
                                                            и огромным небом над ним!



РАЗГОВОР  С  ПРИЯТЕЛЕМ

– А с чего бы мне выглядеть плохо? Дела мои не плохи,
я больше не пью, не курю,
не несусь в ночное пространство, и не пишу стихи,
и не пою куплеты с заезжим загульным купцом,
и не вожу по подушке предрассветным серым лицом.

Ты говоришь:
– Ну и славно, погибла ты не совсем…
– Да, теперь я исправно бытую, готовлю, ем,
к тому же проекты и планы жизненные коплю:
вот заработаю денег – садовый участок куплю.
К тому же – себе подобных в дом не пускаю из тьмы,
тревожащих, как апокриф Евангелие от Фомы.

Ты говоришь:
– Прекрасно, жизнь твоя хороша,
твоя дорога надежна, здорова твоя душа,
и внятна речь, и опрятна
прическа из скромных кос.
Но лучше – вернись обратно,
плачь горько, люби до слез!
Иль – стань прозрачной, свободной,
небесной красой сияй
и праведностью бесплодной
не мучай и не смущай!



ПРИГЛАШЕНЬЕ

Приходите ко мне, подруги, на жизнь пожаловаться!
Приходите ко мне, друзья, на судьбу посетовать!
Я и сама пожалуюсь, я и сама посетую,
и начнем друг другу советовать,
и вместе начнем советоваться…
И начнем настоящий держать совет,
и крепчайший кофе будем варить,
и сначала зажжется меж нами свет,
а потом будет искрой какой-то бить
от наших губ и от наших глаз,
и начнет бередить, и начнет взывать
к тому, что в нас, но что больше нас!

Ведь не тяготы и не жалобы
в нас царствуют, нами властвуют,
а иначе так бы не пела нам
Атлантида – земля российская!
Так не пела бы, не играла бы
нам зима в обличье красавицы;
не играла бы, не гадала бы
ночь слепая с лицом провидицы;
не гадала бы, не сулила бы
ни казны звездной, несметной,
ни судьбы дальней, посмертной,
ни с возлюбленными путешествий;
не сулила бы, ни дарила бы
ни моей Джомолунгмы прославленной,
ни строки, во мраке затерянной,
ни руки незримой, спасительной;
ни любви, нам друг другу явленной –
неоплатной и неоплаченной;
ни стрелы смертельной, отравленной,
в нас направленной, перехваченной!



ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ

Кому нравится доля разбойничья, роковая,
страсти кровавый привкус да день ненастный,
а я девственниц славлю, удел таковых воспевая,
ибо их Возлюбленный – самый-самый прекрасный!

У наших земных мужей память короткая,
                                                            в словах водятся черти,
радость криклива и суетна, отсырели поленья,
а их Возлюбленный с ними – навеки – до самой смерти,
и нет для Его любви преграды, червя и тленья!

Наши земные мужи нас бросают в краях безвестных,
и мы им долго кричим вослед, плача и негодуя,
а Возлюбленный их увозит по пути событий чудесных
и говорит:
            «Готовьтесь! Скоро к Себе домой вас заберу Я!»

А в последний час наши мужи покажут на нас рукою:
«Вот она и есть виновата! А смущала! А в грех вводила!»
И мы им тогда в ответ тоже крикнем такое,
как будто наша душа их никогда не любила.

О, как текут по лицу со слезами наши помады и краски!
Как под ливнем осенним жалобно обвисает локон!
А счастливые сестры от нас уезжают
                                                в золотой воздушной коляске,
а из глаз – небесная красота выглядывает,
                                                            как из чистых окон!



ОКТЯБРЬ

Разбалтываюсь, как осеннее море:
                                                с собственной бурей не слажу.
Муть со дна поднимается, прибивается к пляжу.
Так волною выбрасываются на берег
                                                водоросли, камни, крабы.
Разбалтываюсь, как две встретившиеся бабы.

Болтаюсь по переулкам и по чужим квартирам,
лезу в чужие души, словно в черные дыры.
Всем переписываю молитву Оптинских старцев.
Никто листочки мои не читает, все ожидают танцев.

Слоняюсь по этажам, разматываюсь, как нитка
ариаднова, длюсь и длюсь, тиражируюсь, как открытка,
расслаиваюсь, леплюсь к карнизам, к семейным гнездам,
к чаю спешу, к огню, пришла – и на воздух, к звездам!

Никому не мило мое появленье,
                                                разговор никому не сладок,
ко всем пристаю с вопросом:
                                                «Какой здесь у вас порядок?»
Наши дни протекают в круговой укоризне,
вот и я себе примеряю чужие жизни:

дамы чиновной жизнь; девочки чудной, о браке
мечтающей с эстрадным певцом; в бараке
матери-одиночки – настороже, виновато
вечно глядящей; этой – влюбленной в солдата
незамысловатой девушки, губы сжимающей твердо;
тридцатилетней женщины, ждущей своего лорда.

Удивления широки жесты, глаза велики у страха,
сколько лет уже прожила, а к жизни всё не готова!
Вот уже октябрь, а собственная рубаха
не близка мне, будто с плеча чужого!



ДВОЙНИК

Город – единства действия, пружина тугой интриги,
массовый гороскоп, коллективный психоз,
тесто семи холмов, общее место книги,
которую не поймешь, пока не зачтешь до слез.

Поэт уходит от дел, из сил выходит, из моды,
из образа, из себя, расслаивается, как свет,
расходится вширь, как луч, глядит на меня сквозь годы
снимком студенческих лет его групповой портрет.

Возраст уже таков, когда переполз он юность,
что обретают вид выверт его и крик:
всё, что душа брала, всё, к чему прикоснулась, –
слепком ее глядит, действует, как двойник.

Оборотни предъявляют родственные приметы,
поэт убегает за город, а город, крошась, как мел,
лжет, что если б не так, не то, не тогда, не это –
он спел бы нам, как Давид, как Иов бы – всё стерпел,!



СЛУХИ

Весна набрасывает на город сумасшедший пестрый платок.
Город барахтается в складках слухов, духом нищает,
бродит с открытым ртом, пока золотой восток
цепью перерождений его томит и прельщает.

Фантасты человечеству обещают жизнь на весу,
устраиваются заседания «Давайте-ка помечтаем…»
Даже из воздуха, оказывается,
                                                можно синтезировать колбасу,
особенно если со временем «тарелочников» обротаем.

Хозяевами расхаживают системы тестов и гороскоп,
иглоукалыватели раскладывают комплекты иголок,
диета и аэробика даже смерти диктуют: стоп!
И каждый житель теперь – экстрасенс или парапсихолог.

Начинается новая эра, куда только не поглядишь,
«горизонты сознанья» ползут недоверьем в народе,
и от четвертого измеренья старуха отплевывается: «Ишь –
лукавый нагородил, нечистый наколобродил!»



В  МОСКВУ

Проезжаю Москву-Сортировочную или Москву-Товарную –
город к горлу подкатывает: с возвращением, тут как тут.
В этот час он братьев моих отправляет в армию,
чтобы в сестрах моих восхвалять верность и труд.

Олимпиец могучий, снисходительный к суевериям,
выводивший меня в героини, обучавший ухваткам борца,
так во мне отразился осанкой и высокомерием,
что повсюду тебя узнают в чертах моего лица.

Ты – любитель всякого зрелища,
                                                исполненный интереса спортивного,
соперничество поощряющий,
                        провинцию вызывающий на соревнованье и спор,
верящий в доказательство от противного, –
как строго, как недоверчиво
                                    ты глядишь на меня в упор!

Мол, ну – неверная дочь,
                        где флаг неприятельский, трофеи дорожные,
где результат твоих дел –
                                                осязаемый, как свернувшийся ёж?
Что мне песни твои деревенские,
                                                            обещанья твои ненадежные
и любовь твоя непонятная, о которой ты мне поешь?

Кротость я видел лишь в растерявшихся «командировочных»,
и смирение мог я лишь в лицах приезжих видать.
…И мы уже вместе мчимся мимо станций Товарных
                                                            и мимо путей Сортировочных
туда, где вовек нас с тобою – не различить, не разнять!



ЗИМОЙ

Чу! – метель переводит дыхание, чтобы опять
с новой силой снежком – да погуще, послаще –
жахнуть, шарахнуть, подбавить, покрепче поддать,
дворницкий труд перепутав с занятьем пропащим.

«Что за пропащее дело – мой дворницкий труд!» –
плачется Галька.
«Ну что ты – ты просто устала!
Видишь, и нервы тебя, будто утварь, сдают
в распоряженье мятежного, снежного шквала!..»

А ведь метель переводит дыхание, чтобы обнять
с новою силой: снежком – да погуще, послаще –
жахнуть, шарахнуть, подбавить и жару поддать
любвеобильным, влюбленным, по снегу летящим!

Видишь, не так уж и долго тебе горевать:
стопчется снег и сольется с землею чернейшей.
Дольше гораздо – с пространством глухим воевать,
спор со стихией вести ради тропки малейшей!

Даже до дворницкой вьюга заносит следы,
за сердце схватит – из белого плена не выйдешь;
руки опустишь – рукою подашь до беды;
пустишь слезу – и уже ничего не увидишь!..

А ведь метель переводит дыхание, чтобы поддать
с новою силой снежком – да послаще, погуще –
жахнуть, шарахнуть, подсыпать да нас разгадать –
вольнонаемных и вольно на свете живущих!



ИМЕНА

С той поры, как Нина родила больного ребенка,
все говорят ей: – Нина,
отдай твоего ребенка в дом для больных детей
                                                                      и или в дом малютки!
Мама Рита ей говорит:
– Да ты все равно ему не поможешь!
Сестра Тата ей говорит:
– Все равно из него не выйдет полноценного человека!
Подруга Света ей говорит:
– Нинка, Нинка, ему-то что, а вот ты загубишь
                                                                      свою молодую жизнь!

…А у мамы Риты – сожитель, у которого потеют ладони,
и он, здороваясь, всегда, извиняясь, предупреждает:
– У меня ладони потеют!
А у сестры Таты одышка от ожиренья,
                                                            и она восклицает каждое утро:
– Ой, я опять располнела!
А у подруги Светы – ужасные отношенья
                                                            с соседкой по коммуналке,
и она клянется:
– Я, ей-ей, эту стерву лишу московской прописки!

А тут еще дождь бесконечный, лифт не работает,
телевизору – надо ж было сломаться!
А тут еще Нинка – и такие бездонные у нее глаза –
шепчет: – Аглая, Аделаида, – листая святцы, –
Анастасия, Ангелина, Анна, – твердит на разные голоса…



УРОКИ  ПИСАТЕЛЬСКОГО  МАСТЕРСТВА

«Нет ни драматургии, ни сюжетного строя,
если мы героя – самого неповоротливого остолопа –
не поставим в конфликт с самим же собою
пред лицом стихии – бури, огня, потопа».

Так меня обучали писательскому мастерству в институте,
и я – по мере фантазии в сюжеты облекала событья,
скликала тучи к себе, топталась на перепутье
там, где уверенные потолки
                                                опирались на прочные перекрытья.

О, этот жаркий соблазн – винт писательского механизма
подключить к собственной жизни:
                                                взорвать смоляную бочку,
воду жадно вспороть и
                                    с самонадеянностью юного организма
полагать, что ведаешь сам,
                                                где окончательную поставить точку!

А меж тем море начинает разбалтываться,
                                                                      и уже – ни просвета,
ни берега, ни спасенья – сплошная бурая краска,
уходит из-под контроля шлюпка обезумевшего сюжета,
лишь в Книге Жизни давно известна его развязка!



В  ДЕТСКОЙ

Мальчик усни…
Это – комната детская.
Это не ты – искушенный и опытный:
рядом облезлая кукла немецкая –
слушатель и утешитель безропотный.

Не для того ль ты, дурной, заблудившийся,
рыскал и плакал ночами ненастными,
чтобы проснуться от жизни приснившейся
в утренней комнате с окнами ясными?



ВЕРА

Все у Веры устроено замечательно:
дети, сад, огород.
Вера смотрит сочувственно и внимательно,
говорит: «Ну что ты, пройдет!» –
«Знаешь, Вера, – я говорю, –
ничего у меня не ладится,
всё вываливается из рук –
и строфа, и детское платьице,
и пуговица от брюк.
Ничего на грядке не приживается,
не сваривается вполне,
не скраивается, не сшивается,
и жизнь как мешок на мне!
А ты, Вера, – прямая, гибкая,
и теплая у тебя рука,
а я – изменчивая и зыбкая,
как Оредежь – родная твоя река».

И тогда Оредежью начинает утешать меня Вера чудная,
Говорит: «В ней таинственны повороты, и сама она глубока,
и жизнь – такая прекрасная и совсем не трудная
возле этой реки, и плывут по ней облака…»
И Вера на берегу, обнимаемая туманами,
а я кричу: «Вера! Вера!..» – уже в дорожной пыли.
Такие, как ты, укрывали беглых,
                                                были биты мужьями пьяными
и подкидышей принимали, и те как свои росли!



ЛЕС

И вот мы вошли в самый лес, в его глушь и историю.
Его с человечеством сопоставляют фрейдисты,
а люди простые свой взор обращают к Егорию –
защитнику от нападения силы нечистой.

Что дачнику нужно от леса? Он взором хозяина
дом с видом, с участком рисует себе аккуратно,
он верит в земные плоды – в приношения Каина:
и Богу, и людям, и думать об этом приятно.

А что нужно путнику здесь? Подорожника, щавеля?
Ночлега, источника? Иль – поворота к иному –
доверья к пастушеству благоговейного Авеля,
к водительству неба – по камню, траве, чернозему?

Вот так и блуждаешь
                        счастливым влюбленным бездельником;
то этак, то так, то в лицо заглянуть, то с исподу,
войти, где черемуха, дальше – малинником, ельником
и выйти у мельницы и заглядеться на воду!



ОТ  СЕБЯ

От себя устаешь, как от братоубийственной розни
или отложенной казни.
Возникают сомненья в честности собственной жизни,
в ценности собственной чести,
в доброте без корысти,
в любви без фальши…
Можно было б продолжить дальше.
Начинается время самоедства и самобоязни.

От себя устаешь, как от хроники чьей-то болезни
или ревнивой дружбы,
как от жалобщика с его разговором о жизни
наподобье тяжбы.
От ответов: «Живу я плохо»,
от дверей, закрывающихся с размаха.

От себя устаешь, как от повального
                                                            и повсеместного краха
и неуместного смеха.
Устаешь удивляться, устаешь радоваться и страдать,
относиться к себе серьезно,
верить в себе присутствию духа,
от себя самой чудес ожидать.

От себя бежишь, как от каверзы, подвоха, навета,
как от труса, потопа, нашествия иноплеменных
                                                                                  и прочих бед!
И тогда вдруг становится тихо-тихо,
                                                                      и ничего, кроме света,
кроме света и радости, оказывается, в мире нет!



ПУТЬ ДОМОЙ

Когда из больницы Филатовской
забрали меня наконец,
со мною был дух ординаторской
и лампочки голой свинец.

Я шла среди мартовской сырости,
сутулясь, шарахаясь в грязь,
успев неожиданно вырасти,
но к миру не приноровясь.

Тут что-то творилось с прохожими,
тут свет по иному зажгли,
как будто бы мертвые ожили
и в вечность толпою пошли.

И будто единою арфою
пронизан был гомон дневной,
и Лазарь с Марией и Марфою
шли, кажется, рядом со мной.



СЛЕПОЙ

Неподалеку где-то жил слепой.
Когда он шел невидимой тропой
с привычной палкой средь толпы и пыли,
тимуровцы из школы номер два,
его схватив за полы, рукава
и лацканы, с ним рядом семенили.

И нас учили правилам добра,
и нас, собрав у школьного двора,
вели к пенсионеркам бессемейным:
чтобы напомнить им, что есть любовь,
мы им несли капусту и морковь
и выбирали кофе в бакалейном.

Они себя вели то так, то сяк:
кто сумку схватит – и замками бряк,
кто вынимает медленно покупки,
а кто благодарит беззубым ртом…
Потом – игра «Зарница», а потом –
совсем иные игры и поступки.

А как они? Цепочкою дверной
себя обезопасив предо мной,
глядевшие из темноты сквозь щелку,
они-то как справляют жизни труд,
иль ангелов, как пионеров, ждут,
иль все поумирали втихомолку?

И лишь слепой – уже совсем старик –
идет среди людей, как проводник,
и наизусть твердит свою дорогу.
И я когда-то знала назубок,
поэзия, твой каждый закуток
и знала, что пустыня внемлет Богу.



ИМЯ

То сестра моя Дарья к своей приближалась поре,
и дитя в ее чреве уже бытия изождалось.
По тяжелому ветру,
по черным ручьям во дворе,
нет, по ночи, по грязи, по топи, по голой горе,
по ребристым каменьям, по застланной снегом дыре
шла сестра моя Дарья
и так в небесах отражалась.

Шла, твердя нараспев имена,
и как будто ждала,
словно то отзовется, которое к жизни просилось.
И услышала что-то
и вдруг назвала, позвала –
так что небо качнулось,
завеса с земли поплыла,
и венки на Купалу,
и тяжкие колокола,
и неведомый берег –
всё в Дарье моей отразилось!



* * *

С детства я недолюбливала поэтов –
особенно юношей и девушек-амазонок.
С изнанки они оказывались племенем малодушным,
всё мелкие честолюбцы, недопеченный крендель.

Если пишет стихи – точно уж жди подвоха,
экивока и вывиха – банальности самой плоской.
Вечно ходят они с карты своей козырной,
вечно темнят, прибедняются. Вечно блефуют.

Так вот и я – законнейшие подозренья
вызывала у здравых людей: с тягостным недоверьем
поглядывали на меня родственники-инженеры,
учителя, врачи, профессора, клерки.

Духовники – и те. Поэты – гиблый народец:
как ни смиряй – все равно найдут, чем гордится...
Бесславьем и нищетой. Лихолетьем и рваным локтем,
червоточиной, заиканьем, юродством речи.

Даже грехом, о Боже, даже своим паденьем!
Даже пороком, который потом послужит
тайною подоплекой стихотворенья,
искусом, мускулом совести, мускусом душным.

Все эти странности, повторяясь, как клейма,
стали расхожими, – сердце от них унывает.
Ветер в полях завывает, воет где-то собака,
снег визжит под ногами. Скользит дорога.

О, я готова пожертвовать дактилем, заплатить рифмой
за простую жизнь, за прямую душу,
за псалом смиренья, за прозрачное слово:
сквозь него видно и мир подводный, и мир небесный!



ПРИГЛАСИТЕ СЕРЕЖУ

Если праздник случится у вас или так – без событья
вдруг друзья соберутся и, кто бы еще ни пришел,
позовите Сережу, пожалуйста, на чаепитье,
и придет он, счастливый, и сядет, робея, за стол.

Будет он благодарно смеяться на ваши остроты
и торжественно вашим историям будет внимать,
и сиять от любви, доходя до такой позолоты,
что слова разговора не сможет уже понимать.

Только вы не считайте, что чувства Сережины глухи,
если, глядя блаженно, он к спинке дивана приник,
потому что Сережа – детдомовец из ремеслухи,
общежитий приемыш, суровых казарм ученик.

– Ну и что, – вы спросите, –
зачем нам его приглашать-то? –
Все равно, я прошу вас, хоть раз пригласите его,
если, правда, вы верите в то,
что мы сестры и братья
и с любым сиротою мы дети Отца одного!

Не подумайте только, что речи Сережины лживы,
если он невпопад вам ответит, коверкая рот…
…А когда-то и вас –
в час, когда никому не нужны вы, –
кто-то в светлые комнаты из темноты поведет!



ПО  ПРАВИЛАМ  ДЕТЕКТИВА

Глядела сквозь собеседника, села – и мимо стула
и, пока вечер морозный по железным трамваям тычется,
вдруг треснула на ветру, как завеса, вдруг полоснула
искрой статического электричества.

Обмолвилась, оговорилась, вскочила – чашку смахнула,
глядела поверх голов и вдруг – счастливая, –
обознавшись, в толпе незнакомцу кивнула, рукой махнула
и подавилась морожеными югославскими сливами.

Если вести расследование по правилам детектива,
можно собрать улики подобные
                                                в неопровержимые доказательства
того, что над героиней в форме императива
довлеет некое лицо или некое обстоятельство.

А иначе зачем она туфли не на ту ногу обула,
от знакомых шарахнулась, в темноту бесцельную ринулась
и, словно о чем-то вспомнив, лицом своим полыхнула,
и побежала в какой-то дом, и на шею кому-то кинулась.

И тогда серьезный на вид человек,
                                    который дверь выходил распахивать
и при виде внезапной гостьи
                                    настраивался было воинственно,
вдруг изменился неузнаваемо:
                                    стал большими руками размахивать,
по коридору вышагивать радостно,
                                    глазами блестеть загадочно,
                                                            улыбаться таинственно.



ПРИЧИТАНИЯ

I

Сохрани меня, милый батюшка,
от кривой дороги, от медвежьей берлоги,
от пламени в гудящей печи,
от стрелы, летящей в ночи,
от тумана и от бурана,
от страха и от греха –
от унылого, от постылого –
нелюбимого
жениха!

Сохрани меня, мила матушка,
от завистницы-подруги, от разлучницы-вьюги,
от прелестницы-птахи, от сводницы-свахи,
от лукавого змея, от льстивого лицедея,
от лиходеева глаза, от ворожейного сглаза,
от порчи и от греха,
от богатого, от чванливого –
нелюбимого
жениха!

«Бог с тобою, девица,
со русой косой
со всей девичьей красой!»



II

Пальто пошили добротное –
                                    меховой воротник, много ватина;
зима твоя больно лютая: голытьба бедствует,
а белой твоей дороги недобрая половина –
канава, снегом покрытая, что с оврагом соседствует.

Ухнешь – и поминай как звали, во что рядили,
куда послали, когда справляли сукно тяжелое,
на что глядели глаза и ноги зачем ходили –
неведомо, как и про то
деревцо мерзлое, голое!



III

– Воду темную из омута ты пьешь,
лучший друг тебе – осока да камыш,
платья яркие не носишь, не поешь,
«Что со мною, что со мною», – говоришь.

Отвечаю:
– Воду тяжкую я пью.
Хоровод весенний тесен мне и мал,
то ль завистник сжил со света жизнь мою,
то ль душой моей прелестник торговал.

Всё зовет меня – сквозь ночь, сквозь бор – на пруд.
Руки тянет – как осока и камыш.
Странным именем шагов его зовут,
остановишься – он сгинул – темь и тишь.

Вновь пойдешь – как будто шепчут лопухи,
будто голос, будто дальний перезвон:
«За грехи свои страдаешь, за грехи –
хоть куда бы, с глаз долой, из сердца вон!»



IV

Можно от холода пританцовывать и от ужаса петь,
можно слово выдохнуть по ветру и услышанным быть,
можно пойти на голос неведомый и о прочем забыть,
много поводов есть у путника задубевшую душу греть, –

чтобы душу греть, чтобы слезы лить,
чтоб терзаться и чтобы каяться,
чтобы каяться, чтоб надеяться,
и отчаиваться, и Творца молить…



V

То ли выведешь, то ли вынесешь,
то ли снегом глаза мне выколешь…
Вот пальто я надела черное
и пошла по земле, рыдая:
вьюг подкидыш, приемыш во поле
и метели сладчайший выкормыш,
захолустья сестра родная!

То ли выведешь, то ли выведаешь,
а как выведаешь – возревнуешь:
не поднять тебе невесомого,
не видать во плоти – незримого,
не догнать на бегу – стоящего!
Что ты, вьюга, плетешь-колдуешь?
Отдавай моего возлюбленного,
всей бессмертной душой любимого,
прежде чем на ветру дрожащую
жизнь мою, как свечу, задуешь!

Прежде чем ты свечу задуешь
перед бабкой моей молящейся,
перед матерью молодящейся,
предо мною немолодою,
средь равнины, где клячи тащатся,
дни мерещатся, сны таращатся,
мой возлюбленный мной обрящется
под рождественскою звездою!

Перед бабкой – в снегу светящейся,
перед матерью – не боящейся
никого, я скажу у ели:
– Я ж и есть Твоя трость надломленная,
трость надломленная, лен курящийся,
лен мятущийся – по метели!



VI

Не надеть мне белого платья!
В нем я к возлюбленному моему вышла, а его – нету.
И заплакала я, и побежала искать я
по глиняной мертвой дороге, меня сводившей со света.

Не нашла его – черная, как проклятье, домой вернулась.
Вышла за первого встречного. В землю вросла по пояс.
Чу! – возлюбленный мой приехал – тут-то я и проснулась.
Глядь – а белое платье мое выносилось, распоролось.



ОБОРОТЕНЬ

Это вам любой подтверждает житель,
дверь любая о том скрипит, день голосит базарный:
город – возлюбленных похититель.
дракон прожорливый, кентавр коварный. 

По его потайным подвалам своих любимых ищите,
о бетон его лестниц, об асфальт переулков
                                                            стаптывайте подошвы,
а куда он вас заведет – обольститель,
                                                            сердец смутитель,
следы заметать мастак, шулер дорожный дошлый...

Может он далеко завести, наделив обиженным взором:
кого – в контору писать счета,
                                                жизни предъявлять счеты,
кого – в безлюбые да надежные руки –
                                                от ужаса пред ночным вором,
с бесконечным выяснением отношений:
                                                «А сам, а сама-то – кто ты?»

Каждому даст свое дождливое насмешливое целованье,
разведет по разным углам, обведет вокруг пальца,
променяет на пропитанье лучшее упованье
и сам тогда тоже съежится и начнет смеркаться...

Сереньким воробьем шарахается из-под ног,
                                                            липнет листом из сада...
«Оборотень! – я кричу. – О, как дело твое нечисто!
Отдавай моего возлюбленного –
                                                            мне взамен ничего не надо!»
И – трясу, вцепившись в плечо,
                                                            незнакомого скандалиста.



ВСТРЕЧА

Возлюбленный, ко мне обращающий улыбающееся лицо,
обознавшийся, нахмурившийся: радость моя!
                                                                                  страдание! –
под высокими небесами черное ветхое пальтецо,
мелкий неверный шаг, руки в такт колыхание.

В море – скорлупка ореховая, перевернется – ох! –
на скале – камень – вот-вот сорвется
                                                                      под копытом случая,
в воздухе многоголосом – слабый сумрачный вздох,
а в моей смятенной душе – украшенье самое лучшее.

Весь – на краю погибели, на краю бессмертия – весь –
пребывающий, уносящийся,
                                                остающийся, удаляющийся...
Вот он, тут он, сию же минуту, здесь –
улыбнувшийся, улыбающийся!



ПУТЕШЕСТВЕННИК

Все равно попадаешь на поезд, пытаясь отстать,
в Бологом ли заблудишься,
                                    спрыгнешь в сугроб в Волочке ли, –
все равно будут душу на стыках железных мотать
и врываться соблазны в отдушины, окна и щели.

Все равно моя тень черной-черной наступит ногой,
и мое отраженье из леса появится к ночи –
то ладони у сердца: «Любимый, будь счастлив с другой!»,
то любовь к человечеству, ввысь возводящая очи…

Это что за уродцы меня облипают? И вдруг –
узнаю мои страсти: одеты, как люди, по моде, –
ревность машет платочком, отзывчива, вся для услуг,
и с высокой идеей обида, как с зонтиком, ходит.

Я попрячусь от них, я укроюсь в буфете, в сельпо,
по оврагу сбегу, меж корнями ступая неверно.
Путешественник бедный! Он плачет, забившись в депо:
«Научи нас любить небезумно и нелицемерно!»



В БРАЧНОЙ ОДЕЖДЕ

На солнцепеке – как весел был ситец в горошек!
(Долго хожу и хожу у больничных окошек)
Как рукава разноцветные к небу взлетали!
(Господи, я повторяю, скажи хоть – жива ли?)

...Шила блузоны в оборках, кокетках, широко
юбки кроила – вразлет, солнцеклешем, – барокко
и рококо: эти рюшки, воланчики, платья –
в кружеве, петельках, лентах, кармашках... Объятья
так широко раскрывались, и розы в ключицу
вышивкой вдруг утыкались, взобравшись по ситцу...

В галантерейную роскошь даров промтоварных
нас одевала она – некрасивых, бездарных,
бездерзновенных, смотрящих темно и устало,
словно на праздник готовила нас, выпускала,
словно на пир, где нельзя быть иначе одетым,
чем в эту радость нарядную – с небом и светом!..

Как вдруг обвисло, как скомкалось все безобразно!
Если бессмертна любовь и добро не напрасно,
тем же воздай, чем она одаряла так щедро:
как было много надежд, и пространства, и ветра!

Может, в Твоих мастерских белошвейных небесных
много есть белых хитонов, нарядов воскресных,
много целебных покровов, спасительных нитей
есть для нее средь высоких Твоих общежитий!

...В серой казенной рубашке – ладонь у ладони,
в скорбном халатике, в туфлях на грубом картоне...
Будь наши очи духовные чуть приоткрыты,
мы бы увидели: нет, средь сиятельной свиты,
в брачной одежде, в чудесной накидке лазурной, –

вот как проходит она в кабинет процедурный!



БАРОНЕССА КОРФ

К нам баронесса Корф судьбою дерзкой
занесена была, и снег имперский
ей сердце грел  и просветлял черты.
Она могла блаженно и беспечно
блуждать с метелью, повторять: «Конечно,
мы гибнем от тепла и духоты!»

Возможно, где-то в Средиземноморье
меж знойной охрой и сквозной лазорью
вдруг духота сгущается, и мгла
сражает путника; иль в корсиканской страсти,
в испанских играх, в душной жажде власти
сгорает сердце пылкое – дотла.

Иль там – в немецком мире позитивном,
в английском здравомыслии спортивном,
в духах пахучих, в мареве котлов –
есть свой резон душою угорелой,
пути не разобрав, в метели белой
бежать на дуновенье, как на зов.

А вы об этом здесь – в таких сугробах:
сквозняк навылет, и мороз, как обух!
Вы ж – нараспашку, словно на духу.
И в Петербурге и у лесосплава
сплошной занос – налево и направо,
и рубят лес подряд – в щепу, в труху.

Конец приходит вашей русской драме,
балам, бунтам, поджогам с холодами,
и прошлое теряется в крови...
Зачем твердите вы светло и властно,
что лучшая защита от соблазна
есть пелена страданья и любви!

Я так и вижу вас под черной елью,
под плотным снегом, под страстнóй метелью, –
вы все светлей, хотя уже насквозь
снег повалил страдальческой юдолью.
Вы смотрите с какой-то нежной болью
на лютый край, где жить вам довелось.



ВОЗВРАЩЕНИЕ

Луговое-пашенное свое поместье ухнула,
промотала лесопарковое свое имение,
родовое свое наследство ахнула,
спустила фамильное свое достояние...

И побрела за тобой по дорогам – тощая, нищая...
Где, дорогой, мыкаешься?
                                    Где, возлюбленный, маешься?
Ах, какою горючею ты оказался пищею!
Ох, какою горячею ты обернулся горечью!

Кому, возлюбленный, жалуешься, кем жалеешься?
Все дороги, как ни крути,
                                    оказалось, приводят к паперти:
там и слезным своим воздыханием обогреешься,
там и милостивым подаянием обнадежишься.

С кем, бесценный, собою делишься, от кого пятишься?
С кем пируешь на белой земле наподобье скатерти?
Все дороги, оказывается,
                                    по которым ты в бездну катишься,
все равно христорадничаньем кончаются,
и блудный сын возвращается...

А когда-то я – дорогой ценой тебя откупавшая,
многих ангелов отогнавшая,
                                                многих демонов раздражившая,
от отцовских благословений давно отпавшая
и для чаяний материнских давно отжившая, –

с легким сердцем гляну на луговое-пашенное,
лесопарковое, садовопустырное, петроводальнее,
к небесам воздетое, снегом с дождем приукрашенное
гнездо мое несравненное, невесомое, беспечальное!

Достоянье мое посмертное, запредельное мое владение,
могущество неоспоримое, имущество многотрудное,
счастливое мое мытарство, мучительное мое видение,
предчувствие мое светлое,
                                               возлюбленного лицо чудное...



ПОЛЯ-ПАШНИ

Рано же просыпаетесь, поля-пашни!
Засветло поднимаетесь – по гудку электрички.
А у меня все не так – со вчерашнего дня не спавши.
Эх, бессонные мои ночи – обгоревшие спички:

сложены в коробок, гремят себе бесполезно.
А бывало, чиркнешь любой – полыхнет преярко.
А бывало, кругом пространство,
                                                            а некуда деться: тесно.
А бывало, вьюга в лицо,
                                                а в груди и во лбу – жарко!

Да, по-всякому было, как вам только угодно:
гость с тортом войдет – а душе больно и страшно,
возлюбленный крикнет: «Уйди!» –
                                                а душе светло и свободно,
и смешно, когда говорят самодовольно и важно.

А у вас все не так, снеговые поля, черные пашни, –
тычетесь мне в лицо, в мутные стекла –
                                                                      уже пробудились:
кто-де такая! почему, мол, за день вчерашний
руки не наработались, ноги не натрудились?

Или к земле не прикована дедовской цепью,
                                                                      железом старым?
Или ремнем не порота на просторных его конюшнях?
Или пруд позабыла – за самым старым амбаром,
наказывавший таких – заблудших да непослушных?

Эх, поля-пашни, рвы некошеные, снега навалом,
сами-то пробиваетесь лесом, помрачаетесь вьюгой,
                                                                      перебиваетесь елью,
на колени падаете пред столбом телеграфным
                                                            и вместе с гудком усталым
жметесь к разбуженному жилью
                                                            с начинающейся канителью.

Сходитесь у моего порога в одну щемящую точку:
вот и это уже проехали, вот и то пережили...
– Спасибо, что торопили и что давали отсрочку!
Спасибо, что не оставили!
Спасибо, что проводили!



МАЛЬЧИК ПЕТЯ

Вот и август кончается, дождик затягивается.
В двери стучится, из ладоней выливая воду,
Петя болящий.
                        Ему одиннадцать лет.
                                                Он взрослый уже человек:
– Мама, как я устал!
                                    Я хочу превратиться в природу:
в облако, в дерево, в снег!

Петина мама – совсем седая,
                                                отхлебнув торопливо кофе,
со словами «Петя, еще не пора» продолжает рассказ:
– Конечно, если глянуть вот так,
                                                то жизнь равна катастрофе,
но она целомудренней наших взоров
                                                            и милосерднее нас!

Петя выходит в сад.
                                    Прислоняясь к оконной раме,
Петина мама невидящим взором смотрит ему вослед.
И такая горючая нежность к Пете и его маме
заливает небо и землю,
                        и меня вместе с ними,
                                                и мне уже тридцать лет!

О, не подсказывай мне развязку
                                    к этой давно затянувшейся драме,
и, покуда время не ткнуло в свои страницы перстом,
зачем ты, возраст-могильщик,
                                                размахиваешь пустыми руками,
ветвями осенними жестикулируешь,
                                    витийствуешь смородиновым кустом!

Мы и так мучительнейше живем
                                    и околицами пробираемся к свету,
не говори, какие холодные нас ожидают края,
                                                                      только выйдет час,
и какие суровые зимы  еще нас притянут к ответу...
И, быть может, лишь мальчик Петя
                                                            заступится там за нас!



ПОХВАЛА ОЛЬГЕ

Из глубины души воззову, возжалуюсь, возрыдаю,
ибо душа моя содрогается:
                                                вон и прядь у меня седая!
Взбунтовались чувства мои, данью обложенные,
                                    выполнять повинности перестали,
как древляне, подвластные граду Киеву,
                                                против князя его восстали.

Плачь, богомудрая Ольга, по убиенном муже –
                                                                      Игоре вселюбимом!
Трепещите, денницей наученные,
                        древляне моего сердца, – огнем и дымом
будете истреблены за пагубу, за служение супостату,
за погубление своего высокого повелителя
                                                                      понесете расплату!

Ты, горделивое мое око,
            любящее себя во всех отраженьях, во всех одеяньях,
ты, тщеславное мое дыханье,
            кричащее о добрых своих помышленьях,
                                                                      благородных деяньях,
ты, немилосердное мое сердце,
                                    не прощающее обиды,
                                                            не спешащее на подмогу,
ты, походка моя неверная,
                        сворачивающая на унылую,
                                                                      толпящуюся дорогу,

ты, существо мое суеверное,
                        от ближних шарахающееся,
                                                                      как от порчи и сглаза,
ты, сладострастное мое мечтание,
                                    любящее убранство,
                                                любовную подоплеку рассказа,
ты, разуменье мое житейское,
                        разменивающее все,
                                                что не влезает в твои карманы,
ты, сознанье мое помраченное,
                                    вместо истины светлой
                                    избравшее свои личные схемы и планы,

вы, лукавые мои губы,
                        обличающие земную несправедливость,
вы, властолюбивые мои помыслы,
                        присваивающие чужие владения,
                                                            забывающие про стыдливость,
вы, ревнивые мои побуждения,
                        требующие себе первенства,
                                                                      любви, признанья,
вы, стяжательные мои руки,
            чужое с трудом выпускающие,
                                                            не знающие подаянья,

вы, лживые мои речи,
                        кичащиеся высотою смысла,
                                                            любящие суетные разговоры,
вы, чувства мои испорченные,
                                    любви убоявшиеся, душегубы, воры!..

Вы, древляне, будете перебиты,
                                    похоронены заживо,
                                                            выжжены, подобно заразе.
Богомудрая Ольга берется за дело,
                                                            хороня любимого князя.
Но уже не вернуть ей живого тепла
                                                и таинственной речи с любовью:
будет Ольга до смерти расхлебывать
                                                            со слезами судьбину вдовью.
Но – Бог в помощь на поприще том,
                                                а на поле сражения старом
богомудрая Ольга на бунт окаянных древлян
                                                            отвечает мечом и пожаром!

Так и я – в развращенное сердце свое,
                                    в город чувств обезумевших,
                                                            в крепость греха и соблазна
чистых жертвенных птиц выпускаю
                                    в огне моего покаянья, –
                                                                      светло и ужасно
полыхают посады, и гибнут древляне,
                                                и солнце восходит с востока...
Богомудрая Ольга в Царьград собирается,
                                                но – до Царьграда далёко!



НИЧЕГО, КРОМЕ ЖИЗНИ
поэма

Ксюшу побрили наголо, чтобы волосы у нее были гуще.
Каждый раз, когда она, лысая, вбегала в комнату,
мама вскрикивала:
                                    – Несчастный ребенок!
Зачем же так оболванили бедную девку? –
А Катя, Ксюшина мать, тряхнув кудрями,
каждый раз отвечала на высокой ноте:
– Елизавета Кирилловна, сколько мне еще повторять –
чтобы волосы у нее были гуще!

Лето становилось горячим, и мои родители сняли дачу.
Там жили они, мой брат с Катей и Ксюшей,
а я и мои дети – в сторожке.
Мама часто уезжала в Москву поливать любимую пальму:
она уже выросла до потолка
                                                и двух стен касалась листами.

Дети на даче рисовали дорогу меж сосен,
большое кукурузное поле,
грязное озеро в тине
и погост с тремя куполами.

Когда мы шли, занимая дорогу,
                                                встречные оборачивались на нас,
потому что детей было слишком много, а я была молодая,
да к тому же лысая беззубая Ксюша
делала нашу процессию необычной и запутывала картину.

Кто-то предполагал, что это экскурсия из детдома,
кто-то вздыхал, что девочка, должно быть, больная,
кто-то догадывался, что это несчастный мальчик,
которого нам из Чернобыля прислали на воспитанье.

В самом начале лета я видела сон, будто дача сгорела.
Слава Богу – людей в ней не оказалось,
но были заперты две большие собаки.
И когда я проснулась – у меня не было никаких сомнений,
что это предупрежденье
и мне пора, наконец, приняться
за свое захламленное  жизнью сердце.

Первым делом я бросила курить и теперь кусала
веточки, грызла сухие травинки
и в сельпо покупала слипшиеся леденцы,
                                                            которыми мы набивали рот,
и пили шумную воду из ледяной колонки.

Только письма мне никак не приходили...

И я перед сном совершала круг одинокий
                                                            по ночной пустынной дороге.
Иногда из-за тучи выходил молоденький месяц,
иногда небо становилось совсем прозрачным,
и я видела на его дне огромные звезды.
А когда я слышала тайный шорох, я всегда вспоминала,
как мой друг, от которого не было писем,
говорил мне,
это растет трава,
шурша прошлогодней листвою.

И еще я думала, что всегда обманчив
оказывался мой внутренний голос:
каждый выстрел с его подачи давал промашку,
и начинал дуть ветер, откуда не ждали.
И когда я кричала, что все погибло,
самое главное только и начиналось,
а когда твердила: «А дальше, дальше?» – 
передо мной захлопывались ворота,
и никто не выходил, сколько я бы не стучалась.

Наутро разразился скандал на даче:
собаки заводили любовные игры друг с другом,
брат мой их разливал водою.
Дети спрашивали:
                                    – Зачем они так играют? –
А я плакала и умоляла брата,
чтобы он отвез собак в городскую квартиру.

А Катя ему попалась под горячую руку,
и он ей отвесил колоссальную оплеуху.
И Катя набросилась почему-то на маму
                                                            и ее во всем обвиняла.
– Да-да, – кричала она, – это вы виноваты,
это вы против меня настраиваете своего сына!

Я забрала детей, и мы пошли к кукурузному полю,
и прошли его, и подошли к погосту.
Дети, рассматривая могилы, кричали:
– Как рано умер Петровкин Коля – всего в три года! –
И еще читали: «Любимой мамочке от безутешного сына».

Безответные лица глядели на нас с надгробий,
и кресты повсюду преграждали дорогу,
и я подумала: «Вот как с Сережей мы когда-то дружили,
а я и на похороны к нему не попала!»

В сельском храме уже начиналась служба,
и орарем размахивал вдохновенный дьякон,
и мы за Сережу на канун поставили свечку,
и дети к Матери Божией приложились.

А на даче все уже помирились:
мама подвязывала малину,
Катя чистила молодую картошку,
и брат уехал с собаками в город.

А потом и мы все разъехались, и дачу забили,
и дожди зарядили, и снега упали,
и покрыли холмик Петровкина Коли,
и кукурузное поле превратили в равнину,
и мамина пальма почему-то засохла,
и у Ксюши выросли волосы и большие взрослые зубы.

И, поднимая глухой воротник обветренной шубы,
я прохожу по декабрьской метели с хрустом
и проношу с собой благословенное лето,
где ровным счетом – ничего не происходило,
ничего не происходило,
ничего, кроме жизни,
а так – ничего – ровным счетом...




Биография :  Библиография :  Стихи :  Проза :  Публикации :  Пресса :  Галерея