главная страница












НАЦИОНАЛЬНАЯ  ИДЕЯ
2006-2007



ГОРОД

Гол и бос,
А глядится ряженым:
Снег занес
Мировые скважины.
Слеп и нищ,
А глядится гоголем,
Дым жилищ
Небеса потрогали.
Нем и глух,
А глядится хахалем.
В спертый дух
Столько денег вбахали.

Долгорук –
С пряталками, жмурками.
Близорук –
С жмуриками, урками.
На коне
Да на сивом мерине
При луне
Тьма его ощерена.
И блазнит –
Чуриками, чурками.
Динамит
Прячет меж окурками.

…Я его
40 лет вынашивала,
Я его
40 лет выхаживала
Как герой,
Я его вышагивала.
Как изгой,
Я его оплакивала.
По усам
Я его поглаживала,
К небесам
Я его прилаживала…

…Он роптал –
Кипятком ошпаривал,
Он глотал
Все, что ни нашаривал.
Он собой
Называл Отечество
И с любой
Хороводил нечистью.
Темных сил
Знал чины и звания.
И косил
В страхе наказания.

…Как пить дать –
Можно жить с незримыми,
Но летать –
Только с серафимами!



НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ

Обжигая, горит в волосах горячий карбункул,
и кусает в сердце тарантул, саднит фурункул,
и гомункул дразнится за океаном, грозит, пузырь,
шут гороховый, перец моченый, моржовый лапоть,
князь блошиный…
Так сунь ему луку, чтоб мог он плакать,
как всамделешний,
как взаправдашнему – завари чифирь.

Что тебе до него? Посмотри – тебе кот наплакал,
и Макар загонял телят…
Что ни холм  – оракул,
что ни куст – вития и что ни пень – патриот.
Знай снегирь снегиря, ворона ворону, сорока сороку,
а сверчок – шесток, а телок – хлевок, – тем вернее к сроку
принакроется снегом, как серебром, береза,
смоковница расцветет.

Жаден, жирен, рыхл чернозем твой и тверд суглинок.
И блажен поэт, и пророк юродив, и странен инок,
и прозрачны воздухи, и свет рассеян, – так тем верней
обрастает плотью любое веленье щучье:
«Будет так и так!» Оживают корни, трепещут сучья,
и творит Господь детей Себе из камней.

Из болот петровских, степей продувных татарских,
из костей крестьянских, из крепких кровей боярских,
из пределов царских, песков иудейских и бурных вод,
из хозяйств поморских, уделов скитских,
из полей подворских, из пастбищ критских, -
собирает, всем имена дает,
называет ласково:
«Мой народ».

Собирается кость к кости и сустав к суставу.
Жила с жилой сходится, левой руке и правой
предначертано: этой – запад, а той – восток.
Хищник рыщет, лукавый, как лев, рыкает,
но такой хитроумный хрусталик в глазу сверкает,
словно он достоверно видит, что с нами Бог.

…Я не знаю, право, виденье это иль опыт.
Я ложусь на траву, прижимая ухо к земле и – топот:
то ли это за нами погоня, то ль бунт в аду,
то ль наружу просится клад Кощея,
то ль покойник рвется на солнышко, то ль Идея
Нации – вырастает в моем саду.

По соседству с шиповником и сосною,
только те-то выжить хотят, а эта – иною
тайной дышит и рвется себе сквозь тьму,
чтоб цвести уже там – над небом, над птицеловом,
и с шиповником преображенным, с сосною в новом
да в виссоне белом – приблизиться к Самому.



ТЕТЯ РОЗА

А из раннего детства знаешь, кого я помню?
                                                                      Некую тетю Розу.
Она жила в бревенчатом доме, с лестницей в скипидаре,
водила нас в зоопарк, читала нам про березу,
которая под окном принакрылась снегом,
                                                            учила делать гербарий.…

А потом слегла, и мы, дворовые дети,
приходили – там стулья стояли в ряд у самой кровати:
посидим минуты две-три, и уже на третьей:
«Выздоравливайте, тетя Роза!»
                                                Такие кисточки у нее на халате!

Сорок пять лет уже как она умерла.
                                                Дом снесли почти сразу.
И мы переехали, и все поросло быльем,
                                                и злые ветры подули,
и серный пролился дождь,
                                                саранча разнесла проказу,
а я все помню ее – на фоне страуса и косули.

И когда о жизни вообще ничего нельзя сказать достоверно, –
было ль, не было ль, волною морскою смыто,
                                                                      выжжено на пожаре, –
милая тетя Роза, вы поступили верно:
жив еще ваш свидетель и цел гербарий!



В ПСИХУШКЕ

Вот и Андрюшу тоже сгубила, можно сказать, химера.
Мистика окаянная: герой-человекобог.
Кажется, он психиатра принял за Люцифера,
кинулся, повалил да одолеть не смог.

Друг моей юности, баловень и любимчик, острослов, задира,
а ведь попался на гордости: чуть выпьет – такая спесь! -
кричит:
– Я – гений непризнанный, избранник, светильник мира!
Так и состарился по сумасшедшим домам, заколот весь…

– Ну, Андрюша, – спрашивает психиатр, –
                                                                      будем оценивать вещи
здраво? правде в глаза заглядывать?
                                                                      трезвый отчет давать?
Или опять – в Наполеона играть и в Пушкина,
                                                                      а то и того похлеще –
в Мессию метить, антихристов истреблять?

Или за ум возьмемся? – И пациент так наглядно
что-то на голове своей трогает, собирает в щепоть…
Вот ведь тоже – смоковница: и бесплодна,  и безотрадна,
и вероломна, – а жалеет о ней Господь…

Ибо могла же, могла средь зноя и звона
собственным смоквам дивиться, мягкою крыть листвой
и наливаться золотом от Сиона,
Ермона розовым цветом, Фаворскою синевой…

И лишь одна отрада – ждать, сцепляя мизинцы:
в синих бахилах таинственный гость войдет,
к сердцу прижмет, поставит на стул гостинцы –
горечь запить – сок и плоть умягчить – мед.



ЛУНА
мистерия

1.

Стихами изжевана
И рифмою трачена,
В окне намалевана,
С поличным прихвачена.

И поименована
Селеной – с Еленою
Впотьмах обцелована
Эгейскою пеною.

Везде – где помянется
До неба воспетая
Царица, но – странницей
Переодетая.

Везде, где бессонница –
Там – с чарами, с силами,
Как лучшая конница
Под Фермопилами.

С туманом, с химерами,
С сетями и мрежами,
Чтоб легионерами
Мы были повержены.

С дымами, с завесами
И светом отравленным,
Чтоб Ксерксом и персами
Мы были раздавлены.

С такою таинственной
Мерцающей дальностью, –
Чтоб это – единственной
Мнилось реальностью.

Глядит птеродактелем
Под утро со стразами:
Анапестом, дактилем
Мы – пойманы, связаны…

В полон амфибрахия
Мы взяты и скручены.
Так что ж – андромахия
И войско летучее?

Колышет безлиственный
Лес – есть он на свете ли?
Чтоб Ангела Истины
Мы не заметили.

О, этого – с посохом –
Не расхолаживай!
Мы выпиты – досуха,
Мы съедены – заживо.



2.

– А что тебе, что тебе
Дарила – кощунная,
Кликуши юродивей,
Тьма ночи безлунная?

Иль день – мелочишкою
Звеня: «Отоваришься?»,
С несвежей манишкою
С товаркой – товарища?

Когда его мелишь ты
В прошедший и завтрашний
День – правда ль – всамделешний?
Всерьез ли – взаправдашний?

Вполне ль – целомудренный
Никем не заказанный,
Иль только припудренный,
Иль только подмазанный?

В такого хоть век всели –
Все так же устроится:
Поддельные вексели,
Заразная горлица.

Дефектная ведомость
И срам говорившего
О том, чего не далось:
Ушло как не бывшее.

А я все небывшее,
Что с блюда попадало,
С вином забродившее –
Взяла да припрятала.

А хочешь – так вот оно,
Что было утрачено,
Подобрано, сметано
И мною захвачено.

И лица, и линии –
Храню на кануне я:
Умершему – скиния,
Живущему – уния…

…И – синие, синие
Глаза полнолуния.



3.

По хлябям как посуху,
Невидимый стражами:
Вот этого, с посохом,
Ты не отваживай!



ПРЕОБРАЖЕНИЕ

Луч солнца так запутался в ветвях,
что светлая беседка там, казалось,
крыльцо, казалось, золотое там:
средь пасмурного дня в насупленных бровях
со взором сумрачным, в котором страх, усталость,
уныние, досада, тарарам.

И я взошла на чудное крыльцо,
и начал рисовать мое лицо
луч праздничный и говорить: на снимке
и ты теперь вся в золоте, янтарь
в косе сверкает, сам Небесный Царь
теперь тебя заметит в серой дымке.

Но все так создано, чтоб даже и она
здесь просияла – преображена –
хоть в городе, хоть возле полустанка.
А там, где мрачный верховодит дух
и лупит коз своих хмельной пастух,
прольется лунная, бликуя, серебрянка.



БЕСКОРЫСТНЫЙ  ЭРОС

                                                                                  Г. Г.

Мне об этом сказал философ: «Вы так
удивляетесь, а ведь при всех режимах,
чтобы Россия вовсе не развалилась, ее, как свиток,
увивают пелены связей нерасторжимых.

Вся – в любовях вечных и безответных, –
вся в порыве, в буйстве, в стремленье, в тяге,
в тайнах, клятвах, кладах, словесах секретных,
взорах – через степи, вздохах – сквозь овраги.

Вся она, выходит, как бы сплошь – разлука,
ибо страсть ее – без отклика, роковая,
и стрела любая, пущенная из лука,
попадает мимо, каленая и кривая...

Этот любит ту, а та? А та – иного,
а иной – такую: в иноческое оделась.
Чтоб сверкал на всем пространстве воздуха ледяного
бескорыстно Эрос». 



ПОЭТЫ

I

Знаешь, мне жаль поэтов:
            многие из них сбиваются с панталыку,
                                                            заболевают, сходят с ума.
Повторяют со значением:
                        «Лето» и – прислушиваются,
                                                            а потом тянут: «Зима».
Мертвых на черных погостах расспрашивают
                                    о тайне славы, призывают к ответу.
воздух-оборотень их морочит:
                                                            шарф, капюшон, пальто...
И они клянутся, что наконец-то поймали ЭТО:
Бог весть кого, Бог весть что.

Вот и поэт Женя в нищей Гаване
                                    повел на меня полки, снарядил легион:
– Где у твоего Фета о крестьянских бунтах?
                                                Где у него о бомбистах?
                                                                        И где его Лиссабон?
Так перессорились поэты Юра и Саша
                        из-за Некрасова – того еще, который Н.А.
                                                                        Разгородились стеной
в восемьдесят восьмом,
            в Париже, в гостях у Лосских.
                        Один говорил: «Он прекрасный!»
                                                            Другой: «Ужасный! Дурной!»



II

– Вы верите в литературу? –
            спрашивает молодой стихотворец.
            А сам, как видно, сильно поиздержался, бедняга,
                                                                        поистрепался, устал.
– О, – отвечаю, – я никогда ее не поставлю на пьедестал.
Идола из нее не сделаю, ладана не воскурю,
                                                            не зажгу восковой свечи,
буйну голову за нее не сложу в чистом поле,
                                                            душу не заложу в ночи...
Ибо я насмотрелась на ваалов ее и астарт,
                                                            как пожирает она живьем,
смотрит осоловело с окаменевшим на плече соловьем.
С потрохами заглатывает все, что дают, с требухой,
и из всех сточных потоков всегда выходит сухой.
А подступится к ней новобранец,
            одной рукой пистолет сжимая, другой – теребя ус:
«А ну отвечай, старуха,
            что там за правила у тебя и секреты,
                                                какие-такие тройка-семерка-туз?»
Так она надвинет на лоб чепец, задрожит,
                                                            сделает вздох глубокий
притворяясь, что – угадал: мол, именно так и то...
И он потом всю жизнь собирает текучие строки
в дырявое решето.



БЕРЕЗЫ И СОСНЫ

Сосны шумят торжественно, витийствуют,
                                                                      пророчествуют, обличают,
а березы шепчутся все о мелком, что да как, то да се,
                                                                      судачат, скучают.
Сосны их называют сорняком залетным с чуждого брега...
Каждая сосна чувствует себя Божьим твореньем,
                                                                      ловя небесные взоры,
а береза – частью здешней бесхозной Флоры,
заявляя: я – национальный символ, альфа, омега!

Сосны готовят мир к жертвам и воскрешенью –
                                                                      блистают кроной зеленой.
А березы – провожают на ярмарку,
                                    торопят в баньку с веничком распаленным:
просто и не накладно.
Сосны горят на солнце, под луной светятся охрой,
                                                на заре вытягиваются багрово.
А березы бледнеют днем, сереют в ночи и на каждое слово
говорят: «День прошел – и ладно».

Сосны благословляют на подвиги, на любовь – до гроба!
А березы твердят о том, что нужно мужество, чтобы
жить обычно, быть такой вот – обыкновенной...
Сосны перечат им: «Разве это – заслуга?»
А березы: «Надо, как все, как все»...
                                                            Они не любят друг друга.
...Потому тревожно у нас
                                    даже июньской ночью благословенной!



ТРИДЦАТИЛИСТНИК

1.

Маришка вышла замуж за богатого итальянца
и поселилась на вилле в Риме.
– Все хорошо, – писала она, –
не хватает только черняшки!

Летом она приехала на родину в гости:
приволье, провинция, трава мурава с цветами.
И закрутила роман с народным умельцем
из сельских интеллигентов.

У того – жена убивается, плачет дочь, теща в апоплексии.
А Маришка спит с ним на голой земле у плакучей ивы,
сидит у костра в обнимку, смотрит на бегущую воду,
и, сладко потягиваясь, повторяет:

«Как мало, оказывается, человеку нужно
для полного счастья!»



2.

А Нина горячо уверяла, что видела беса.
Он сидел у нее в ногах на постели
и облизывался, потирая руки.
И она очень гордилась этим своим виденьем,
словно оно придавало ей значительности и веса.



3.

А Костя отправился в Гималаи,
желая пробраться в шамбалу
и приобщиться духовным тайнам.
И, покидая буддийский монастырь,
оглядываясь на священное озеро,
озирая небо и горы,
трепеща и благоговея,
он даже и не сразу заметил,
как вляпался в человеческое дерьмо.
И это показалось ему символичным.



4.

А Слава переехал из провинции
с новой женой в Москву,
устроился на работу в престижный Фонд,
даже и квартиру выменял на столичную
и, наконец, перевел дыханье:
– Ну вот я теперь и москвич.
И умер…



5.

А драматург Виктор с юности был законченный алкоголик,
и жена, чтоб ему меньше досталось,
старалась выпить у него побольше:
брала бутылку и наливала себе стакан за стаканом.
Так и умерла от цирроза,
А он получил премию за заслуги
перед отечественной культурой.



6.

А тетя Вера мечтала умереть в 68 лет
(номер ее квартиры),
а умерла в 64.
Сейчас бы ей исполнилось 69.



7.

А Катя родилась в семье алкоголиков в глухомани.
А потом муж ее вдруг стал ужасно богатым
и купил в Москве три квартиры в центре,
А еще он купил две дачи в престижном месте
и виллу на берегу Средиземного моря.

И Катя решила довести себя до полного совершенства:
истребить в себе всякую телесную немощь,
всякий недостаток в лице, всякую некрасоту в теле,
всякий ущерб в организме,
ибо ведь в человеке все должно быть прекрасно…

Ей за огромные деньги удалили куски живота и ляжек,
пришили новые груди и ягодицы,
прокрутили и растрясли ее в центрифуге,
проварили на пару, обложили льдами.
Натянули лицо, надули губы,
Впрыснули под кожу целебные витамины.
Вкололи стволовые клетки.
Так что она заболела аллергической астмой,
заразилась гепатитом Бэ,
заработала воспаление лицевого нерва,
нажила расстройство вестибулярного аппарата.

Лежит в дальней комнате, задернув шторы,
жует отваренные капустные листья без соли, соблюдая диету,
и, причитая, плачет:
– Почему я такая несчастная, несчастливая,
почему жизнь такая скверная штука?..



8.

А поэтесса Зина из Харькова положила жизнь
на то, чтобы печататься в столичных журналах,
вступить в Союз писателей и добиться московской прописки.
Ради этой корысти она соблазнила чиновника из Аппарата
и обольстила даже какого-то важного Секретаря обкома.

И добившись всего – и писательства, и квартиры,
вдруг бросила это все и уехала в Мексику,
вышла замуж за мексиканца,
поселилась с ним на плантации кофе.
И переживала, что мексиканский кофе не конкурентоспособен
на мировых рынках
с африканским – арабикой, например, или мокко.
И за несколько лет настолько забыла русский,
что теперь говорит с сильным акцентом,
не может подобрать нужного слова и делает испанские кальки,
например: «Беру дорогу. Имею насморк».



9.

А Саша приехал в Москву из белорусской деревни,
женился фиктивно за деньги ради московской прописки.
Всю жизнь выплачивал долг жене,
мыкался по съемным комнатам и квартирам.
А потом плюнул на все,
укатил домой
и стал белорусским националистом.



10.

А Миша получил от родителей деньги на покупку квартиры,
но вместо нее
купил себе Мицубиси с затемненными стеклами
и теперь гоняет, живя в доме у тещи.



11.

А Лера – подруга студенческих лет – мне говорила:
– Жаль, ты живешь в таком достатке,
с тобой всегда сытость.
А ведь для души это вредно.
Для нее потребна духовность, полезно служение идеалу,
а уж бессеребренничество и скудость особенно благотворны.

Но через весьма малое время она вышла замуж
за пожилого богатого драматурга:
у него шли по всему Союзу пьесы
на производственную тематику
с явным идеологическим пафосом и подтекстом.
И еще – у него была квартира около Моссовета
и еще - бывшая жена, которая тут же, в соседней комнате
умирала от рака крови.

А Лера говорила:
– Ну ничего, скоро и эта комната освободится:
диван выбросим сразу,
а пианино оставим.



12.

А Лариса всю жизнь боялась умереть в одиночестве,
как ее соседка:
та умерла и никто не хватился,
и только ужасный запах…
Но Лариса умерла почти точно также:
голая, на полу в ванной,
а вокруг – рассыпанные таблетки.

Говорят –
за несколько часов до смерти
ей позвонил в сильном подпитье некто
и сказал:
– Ты еще не сдохла,
нищая, завистливая старуха?



13.

А Георгий преуспел в бизнесе
и все деньги вложил в коллекционирование старинных икон –
14 и 15 века.
А потом махнул на нее рукой
и подарил всю коллекцию Патриарху.

И его друзья-бизнесмены
долго потом гадали,
в чем здесь состоит трюк и что за цимез,
что это за шахер-махер,
что за пиар такой,
что за такая схема?
И спорили, сколько он собирается «наварить»
на этом онтологическом жесте.



14.

А Игорю кто-то сказал –
так только, чтобы его подбодрить:
– А знаешь, у тебя есть задатки
подлинного христианского поэта.

И он, польщенный, напился
и побил до крови свою жену,
приговаривая:
Я – великий христианский поэт, ты слышала?
А ты – кто?
Сикильдявка.



15.

А Леня (муж Иры и отец Васи) написал о Христе
постмодернистскую пьесу,
потом стал лечить руконаложением убогих и бесноватых,
крестил больных в уборной сумасшедшего дома,
просил милостыню у дверей Елоховского собора,
проповедовал про лилии полевые,
которые «не прядут, не ткут»,
и ходил по морозу в трениках и футболке,
пока не отморозил нос и не свалился с воспалением легких.
– Наверное, я все-таки не святой, – догадался он наконец, –
А жалко.
Как бы это было для всех хорошо, чудесно!
Как бы все обрадовались, возликовали,
а я исполнял бы все, о чем бы ни попросили!



16.

А Даша вышла замуж и родила сына.
Но ее муж взял и ушел в монахи.



17.

А Виталик, бывший секретарь райкома, ушел в монахи,
потому что ночью, в тонком сне,
ему сказал таинственный голос:
бросай все и принимай постриг.
И он скрылся в далеком скиту, покрестился,
дал монашеские обеты.
И теперь он – наместник крупнейшего монастыря,
архимандрит, подвижник.



18.

А Валя решил вообще не жениться,
чтобы попечения о семье
не отвлекали его от служения Музе.
Так и остался холостяком,
но и Муза ему изменила:
по вечерам он сидит, уставившись в телевизор,
и вслух дискутирует с ним, переходя на высокие ноты,
критикует, ругает, обзывает «дешевкой» и «ширпотребом»,
щелкает по носу незадачливого ведущего
и демонстративно бойкотирует некоторые передачи.



19.

А Лиза вылечилась от рака и сделалась поэтессой.
В отросшие после химиотерапии волосы
она вдела алую ленту, воткнула розан,
полыхнула яркой широкой юбкой,
заплясала, как юный Давид пред Ковчегом Завета,
Господу написала стихи, воспела песню благодаренья:
«Господи, Ты поправил факел мой, накренившийся на небесах,
очистил мою зачадившую оплывающую свечу,
лампадку мою угасающую возжег.
Что людям скажу о Тебе, заплетая венки из ив?
«Вы думали, что Он – мертв, но Он – жив!»
Так отдам ветру сопрано мое, мой альт.
Суриком нежности умягчу ночь,
шафраном радости возвеселю день.
Что людям скажу о Тебе, объятья раскрыв?
«Вы думали, что Он – мертв, но Он – жив!»
И даже пусть Лазарь, которого Ты воскресил,
Снова умрет, дыхание затаив,
Он опять воскреснет
в ликованьи Ангелов и Властей, и Господств, и Сил,
встанет в роще олив
и скажет: «О люди мои, о люди мои!
Вы думали, что Господь ваш – мертв, но Он – жив!»

Но в литературном журнале Лизе сказали,
чтобы она сначала прочитала «Как делать стихи».
У Маяковского есть такая статья.



20.

А дочка академика-славянофила Людмила
вышла замуж за марокканца,
приняла мусульманство,
пробралась с ним нелегально в Париж,
родила четверых детей –
Фатиму, Мухамеда, Али и Хасана –
и теперь бегает там от французской полиции,
шугающей нелегалов.



21.

А Танечка все отрочество говорила подругам:
– Я выйду замуж за такого мужчину,
который будет мне каждое утро
приносить в постель кофе.
А вышла за богемного художника-алкоголика,
который, напившись, иногда писался под себя,
и его друзья – тоже.
А Танечка – убирала.
И была счастлива в браке.



22.

А Лева уехал в Израиль,
потому что у него там была богатая тетка.
А потом затосковал и вернулся:
смотрит – а жена уже подыскала себе другого,
квартира продана и подходит к концу российская виза…
И он повесился на батарее.



23.

А потом повесился – Яша, который тоже было уехал,
а потом вернулся.
Смотрит – а тут уже все иначе:
даже улицы без него переименовали,
даже станции метрополитена.

А потом – через сорок дней, прямо после застолья –
повесилась и его жена:
полная, крепкая женщина, со спокойным ленивым лицом
и тяжелыми простыми руками.



24.

А Надя все хлопотала о том, чтобы сына
освободить от армии,
даже несколько раз ложилась в психушку,
изображая шизофрению,
чтобы представить справку в военкомате,
что он у больной матери -
единственный опекун и кормилец.
А в психушке ее кололи лекарствами,
от которых она делалась вялой, сонной.
И как-то раз, закурив на диване лежа,
она задремала.
Пепел упал, огонь охватил подушку,
и Надя сгорела. А сына
застрелили прямо на улице –
он был инкассатором и перевозил деньги.



25.

А у Риты нашли опухоль мозга
и сделали ей трепанацию черепа,
и ее лицо немного перекосило.
С тех пор прошло уже двадцать лет,
а Рита все повторяет:
– У меня все прекрасно,
просто великолепно!
Я крепка, как лось, гибка, как серна,
что еще человеку нужно?
Только зимой, если чуть-чуть пройтись,
даю небольшой крен, начинаю слегка заваливаться на бок,
оседаю на землю.
Да и то – только с октября по апрель,
совсем недолго,
зато в остальное время
я могу и пойти куда-нибудь, и даже поехать.



26.

А Боре сделали трепанацию черепа и запретили
какой бы то ни было алкоголь…
И он так возжаждал адреналина,
что в последнюю минуту впрыгивал в отходящий поезд,
перебегал дорогу прямо перед носом машины
и по вечерам бродил в темном парке,
где незадолго до этого поймали маньяка…
И даже стал ярым ругателем христианства.



27.

А Коля стал ругателем христианства,
потому что стыдился подойти к исповеди
и сказать о своем грехе,
который, как он знал, назывался «смертным».
И поэтому он отвернулся и ушел восвояси.
Все ходил, бубнил, горячась, размахивая руками:
– Кто она такая, эта Церковь с ее попами?
Как-нибудь уж я с Богом разберусь независимо,
с глазу на глаз,
Он и Сам похлопает меня по плечу,
Улыбнется моему остроумию и дерзновенью.



28.

А Матвей Петрович решил наказать вора
на случай, если тот залезет в квартиру.
Он оставил на видном месте бутылку водки,
а в нее подсыпал
мышьяк. И уехал на целый месяц.

Приезжает, а в доме на стуле сидит покойник.
Он давно уже здесь сидит –
разлагается и смердит, никакой нет мочи.
И лежит перед ним сумка с ворованными вещами,
и стоит перед ним граненый стаканчик с пустой бутылкой,
и валяется у его ног дохлая крыса.



29.

А Наталья Ивановна взяла на пробу консервы
«Печень косули в арманьяке», и была в полном восторге.
И пошла на другой день в тот же ларек,
чтоб купить еще 10 банок.
А продавщица ей говорит:
– Что вы, все расхватали!
Но осталась еще печень косули в коньяке, – возьмите.
Но Наталья Ивановна опечалилась, замотав головой:
– Неужели же все закончилось? Ах, как жалко!
Нет, вот если бы в арманьяке печень косули,
тогда конечно,
а в коньяке – это уж нет, извините, совсем другое.



30.

А Мария Петровна, с тех пор как она овдовела,
все ходит на могилу мужа, приносит тридцатилистник,
и рассказывает ему обо всем, что происходит в мире.
– Поверь, Сережа, – говорит она вслух, – мир стал хуже.

Посмотри что делается, что за истории происходят.
Словно никто там сверху и не присматривает за нами,
вовремя слова не скажет, за поводок не удержит,
хищника не отгонит, и мы, как бесхозная живность.

И муж ее успокаивает – мол, не плачь, дорогая!
За всеми за вами смотрят, записывают вашу повесть,
и при этом - таким тончайшим перышком, с завитками,
со сквозною рифмой, изящным слогом.

И Мария Петровна оглядывается: откуда голос?
И читать старается незримую Книгу.
Но мешает пьяный могильщик – он куражится и борзится:
мертвецов на кулачный бой вызывает.




Биография :  Библиография :  Стихи :  Проза :  Публикации :  Пресса :  Галерея