главная страница












ПУТЕШЕСТВЕННИК
2001-2004



ПУТЕШЕСТВЕННИК

I. СТАНСЫ

1

Путешественник ходит всегда вдвоем: он и его кураж
присвоить пространство: «И я здесь был!», оставить след.
Он помечает дома крестом,
                                                подправляет рельеф,
                                                                                  именует пейзаж,
швыряет в воду горсти монет.



2

Путешественник всегда немного чернокнижник и оккультист:
он оставляет тень свою, как наместника. Он глядит, как князь,
собирающий дань. Он увозит ракушку, меню в кафе, где обедал,
                                                                                  засохший лист,
со своими владеньями в роковую вступая связь.



3

Путешественник всегда немного астролог и звездочет.
Голова его запрокинута ввысь, тело его – во мгле.
Это он наблюдает, куда по небесной реке течет
судьба его, спотыкающаяся на земле.



4

Путешественник всегда немного артист, немного игрок и бард:
он вдруг останавливается –
                                                и поет себе в шарф, в воротник, в мех.
А то вдруг сердце свое раскидывает, как колоду карт.
Здесь – дама. А здесь – валет. И крап – на всех.



5

Путешественник всегда немного зануда.
                                                                      Актер, позабывший роль.
Пригласи его в дом, напои вином – вот-вот
про себя он такое расскажет – всю жизнь, всю соль
высыплет, перемелет, переберет.



6

Путешественник всегда немного ряженый:
                                                                                  некто, он же никто.
И покуда в зрачках его серебрится быстрая ртуть,
то сомбреро наденет, то майку со сфинксом, а то
башню Эйфеля прикалывает на грудь.



7

Путешественник всегда немного Гамлет.
                                                            Сомнительный принц.
                                                                                                          Гость
роковой, находящий, как сон, как тать.
И он порой выбирает «не быть»: свой курящийся лен,
                                                                                                          трость
надломленную – загасить, сломать..



8

Путешественник всегда немного изгой. За ним
клубятся костры кочевников, пепел несется – сер.
И как только изнемогает в нем пилигрим,
очухивается Агасфер.



9

Путешественник умирает только в известном смысле. Хмель
возвращая пространству и  праху – прах.
                                                                                  Прочее же – река
уносит отныне в направленье таких земель,
где уже ничего отчасти,
                                                в какой-то мере,
                                                                                  чуть-чуть,
                                                                                                          слегка...



II

Путешественник напоминает комету. За ним волочится хвост
разлуки. В глазах у него – туман.
Особенно если это зима, Германия, полночь, четверг,
                                                                                                          норд-ост.
Бездонный черный карман.

В этот час, когда хороший хозяин собаку не
выгонит, – путешественник, прикусив язык с
бурей, гонит себя по левому берегу, ледяной волне,
где Эльба рыдает в голос, впадая в Стикс.

Потому-то ветер и гонит его в непонятный край,
чтобы ярче за ним горела страна безумная Оз,
где так гулко и глухо звучало ему «прощай» –
того, кто сафьяна слов пожалел, бархата слез...



III

Путешественник оказывается в центре Вселенной. К нему
приноравливается горизонт, носящий зарю внутри,
пристраиваются города, и башни с огнями тьму
топчут вокруг него, твердя: иди и смотри.

И сады сбегаются и танцуют ради него,
и таверна из-под земли вырастает в пустом краю...
Путешественник в блаженстве неведенья своего,
почти как Адам в раю...



IV

Путешественника сопровождают ангелы,
                        подвижные, как крылья стрекоз.
Всю ночь стоят в головах, покрывая даль.
Чтоб снилось ему, как в стране несусветной Оз
играют на мандолине, цветет миндаль.

И чтоб проснувшийся на чужбине, где речь темна
и неразборчива, как лепет, заумь химер,
спрашивал, как же зовут ее, и давал имена
собственных сновидений, вроде: Эльба, Изер.



V

Путешественник стоит обедни, трапезы Господа Своего.
даже если никто за него не даст ни пфеннига, ни гроша...
И доколе на литургии поминают его,
ликует его душа.
И когда путешественник входит в заколдованный лес,
переплывает озеро, полное чарований, море, где обитает змей,
за него вся Христова Церковь – от земли до небес –
возносит свои молитвы. «Кири, елей-
сон!» – подхватывает скудная земля Севера,
                                                                                  велеречивый Юг.
Восток зажигает свечу, золотит свой иконостас.
Запад возносит кадило, а птицы делают крюк,
чтоб василиску, подкравшемуся к нему,
                                                                      выклевать черный глаз.



VI

Путешественника поминают с недугующими
                                                                      и страждущими наравне.
Равно как и с плененными. Ядовит,
видно, укус разлуки. И речь невнятна вдвойне –
и мучает слух, и терзает разум, и рот кривит.

Словно бы он попадает в чужую драму, и незнаком
почерк ее, и буквы пляшут канкан:
тем крепче запутывается нить, завязывает узелком
интрига, захлопывается капкан.

Как это все ни читай – лишь – «мене, текел,
фарес» слышится.  И вороний грай.
С неба сыплется ледяная крупка, известка, мел,
будто бы здесь ремонтируют к Рождеству протестантский рай.

Даже бронзовых ангелов приделывают к домам: пыл
предпраздничной суеты – путешественника с головой
накрывает... Он бы точно купил
бронзового такого же в лавке. Да слишком тот неживой.



VII

Путешественник чает новой жизни и более ничего!
Нового неба, новой земли, и более ничего.
Вот он вернется, новый, и  полюбят его,
даже тот, кто его не любил, полюбит его.

Скажет ему вот так: «Дорогой,
я тебя полюбил!» и более ничего.
И дотронется до руки, как никто другой.
И более ничего.

И путешественник в тонком сне, рискуя его спугнуть,
улыбается так блаженно, словно ради сего-
то легкого сновиденья он и пускался в путь...
И более ничего.



АПОЛОГИЯ

Что твердишь ты уныло: нет выхода...
                                                                      Много есть входов!
Есть у Господа много персидских ковров-самолетов.
У Него и на бесах иные летают святые.
И горят в темноте кипарисы, как свечи витые.

О, всегда я дивилась искусствам изысканным этим,
дерзновенным художествам – птицам, растениям, детям.
И мне нравились их имена – аспарагус и страус,
завитки насекомых – вся нотная грамота пауз.
Над лугами летают поющие альт и валторна,
и ничто не случайно у них, и ничто не повторно!

Разве зебра не сбавила б спеси дурной с авангарда?
Что, верблюда бы он переплюнул? Побил леопарда?
Носорога б затмил? Или радугу б взял из кармана?
Иль придумал бы что-то покруче, чем зад павиана?
Чем глаза крокодила? Чем хохот гиены зеленой?
Или чрево кита с беглецом драгоценным Ионой?

Что б придумал новее пустыни, ходящей волнами?
Иль цветущей саванны?
                                                Могучей реки с рукавами?
Огнегривой цунами – над мачтами гордых фрегатов?
Осьминогов жемчужных? Литых электрических скатов?..

Что новее монаха-отшельника в рубище строгом?
Он на льве возит воду, сердечно беседует с Богом.
И, как спелую смокву в горсти, как подбитую птицу,
обозреть может землю, пройти через стены в темницу,
нашептать рыбарям, чтобы риф огибали левее,
исцелить паралитика – что ж мы видали новее?

Потому что здесь все не напрасно и все однократно:
если выхода нет, пусть никто не вернется обратно!
Но войти можно всюду – нагрянуть ночною грозою,
сесть на шею сверчку незаметно, влететь стрекозою,
нагуляться с метелью, озябшими топать ногами,
на огонь заглядеться, на многоочитое пламя:
как гудит оно в трубах, как ветер бунтует, рыдая...

...И окажешься там, где свободна душа молодая!



СВОБОДА

У нас каждый год косит под високосный,
                                                изображает Касьяна,
словно выпытывает, подступая с любого боку:
«Кто тут вас не боится быть уязвимым, тумана
не напускает, вторую не прячет щеку?
Кто верит в Благую Руку, в смотренье это,
хранящее каждый волос ваш, как скрижали,
и первый Рим, и второй, и третий, и вот, в конце-то
концов, роняющее их спесь, когда они сами пали?..

А кто не верит, пусть сам со мной поиграет в прятки,
пусть сам себя сторожит, окружает кроной,
борзясь, стращает душой, уходящей в пятки,
стреляным воробьем шарахается, пуганою вороной...
И пусть сиротою казанской мямлит – чего ему?
                                                                                  Может, хлеба?
Денег ему, покоя? Того и этого вместе?
Или, быть может, любви бессмертной ему –
                                                                                  и земли и неба?
И даже больше – всей правоты, всей чести?
И пусть соловеет весь, вкусив утаенного меду,
тоскует, боясь расплаты, бормочет глухо... »

О чем это я? Ах, да, так вот – за его свободу
ни галка не даст пера, ни серая утка – пуха!



СОЖЖЕННЫЙ АРХИВ

Вот как я свой архив взяла да сожгла,
                                                                      перепутав стопки:
все черновики мои полетели в огонь – в черной штопке
строфы, рифмы, сходящие лесенкой на водопой,
                                                            букв заглавных плетенья, –
все гудело, ныло, металось в жару смятенья.

Так чему, кому уподоблю себя – молнии,
                                                            сверкнувшей без грома?
Или так: купцу разорившемуся, князю без княжества,
                                                            домовладельцу без дома?
Или так: краю забвенья? Потерявшей и гавань,
                                                                      и снасти – шхуне?
Или так: безумной смоковнице,
                                                уничтожившей свои смоквы,
                                                            отпустившей путника втуне?

Правый глаз мой глядит зябликом виноватым,
                                                левый – сурком печальным.
Все сожженное чудится мне теперь
                                                драгоценнейшим, гениальным.
И особенно то, как скорбя и жалуясь, плача и негодуя,
                                    вдруг из самой бури слышала я «осанна!»,
                                                            начинала петь «аллилуйя!»

…Так трудись, душа, разыскивай в этом пепле
                                                                      среди бурьяна, –
над тобою месяц молоденький
                                                ножик доблестный из кармана
достает: горит, серебряный, осветив дорогу кривую,
чтоб нашла, наконец, ты свою «осанну» и «аллилуйю»!

Ах, хоть кем – хоть юродивою прикидывайся,
                                                            хоть важной какой особой,
но найди мне этот единственный мой, особый
сокровенный ключик, клочок письма из иного края.
Там тебе прекрасно написано: «Радуйся, дорогая!»



ЕВРОПА

Ты опасно ходишь: чуть топнешь – сорвется с крыш
камень, лестница зашатается, рухнет свод...
И когда гора святой Женевьевы рождаешь мышь,
по-арабски орать начинает в потемках кот.

Плод надкушен, в сердце надрыв, на сукне – надрез...
А как снимешь с порога шляпу, а с ней и шарф, и парик,
накладные ресницы, стеклянный глаз и зубной протез,
то какой остается у тебя еще бутафорский шик?
И какой еще спасет тебя политес?



СМЕРТЬ  В  МОНАКО

Этого Алешеньку я знала великолепно. Он
когда-то прекрасно рисовал клоунов:
                                                у каждого – попугай и собака...
А потом – вырос, сделался коммерсантом,
                                                                      сбежал за кордон,
там обанкротился и застрелился в Монако.
           
Впрочем, кажется, в этом ему помогли. Тоску
объясняли потом невезеньем, сплошной непрухой.
...А когда-то, чтобы свободно бегать по потолку,
он мечтал стать бабочкой, мотыльком, мухой...

Сын красавицы и поэта. То франт, то аскет.
Кажется, мать спилась. Не знаю, право, жива ли.
А отца и вовсе забыли, словно его и нет.
А ведь даже на улицах узнавали!

Ничего не осталось! Никто не видел тот край,
куда они ухнули...
                                    И лишь с улыбкой широкой
на ватмане ветхом клоун, собака и попугай
клянутся, что – ни при чем, ни с какого бока!

Да вольные мухи гуляют по потолкам,
как ни в чем не бывало... Да день не жалеет глянца...
...Монако глядит на море, гадает по облакам.
Наверное, на статного чужестранца.



ЧЕРЕЗ  ВРАЖЬИ  ЗАСТАВЫ

Как отец мой к Большому театру летит – погляди! –
чая встретиться там с фронтовыми комбатом, начдивом…
Он в особом костюме таком, где пиджак на груди
орденами проколот – в костюмчике этом счастливом!

Так отец мой 9 мая к Большому – на дружеский сход
все плывет на воздусях, подняв изумленные веки.
А в глазах – словно рыбки там две золотые
                                                                      расплещут вот-вот
эти синие воды очес, эти черные реки.

Предвкушает, родимый: немного еще – и ему
«Лейтенант!» – кто-то крикнет,
                                                щекой припадая шершаво, –
то ли тот рядовой из-под Данцига в черном дыму,
из-под Минска ль майор иль сержант
                                                из-под гневной Варшавы.

То ли с Буга полковник, то ль прапорщик с Березины.
Но ни этих, ни тех… Лейтенант, вашей армии нету!
И братки полегли, и корявое тело страны
просто сброшено в ров меж востоком и западом где-то,
в погребальные пелены, в черные сучья одето…

И отец на ветру, так что гаснет его сигарета
все уходит отец мой, уходит отец мой с войны,
через вражьи заставы
            к своим пробиваясь все лето.



ВАРШАВА

«Мы могли бы найти место на стороне Рейха почти
такое же, как Италия, и наверняка лучшее, нежели
Венгрия или Румыния. В итоге мы были бы в Москве,
где Адольф Гитлер вместе с Рыдз-Смиглы принимали
бы парад победоносных польско-германских войск…»

Павел Вечорский,

профессор Исторического института
Варшавского университета
«Rzeczpospolita», 2005, 28 сентября

«Кичливый лях, иль верный росс?»
А.С. Пушкин «Клеветникам России».

1

Варшава гневная! С тобой мы не в ладу.
Не в духе, что ли, ты проснулась на виду
Европы, потерявшей интерес к тебе, и грудью
ложась на стол, чтоб ложку мимо рта
не пронести, швыряешь нам счета,
мифически взывая к правосудью?

Варшава шалая, с шипами: всхлип и шип
из уст доносится, смотри – язык прилип
к гортани, притупилось жало,
и жалок голос, он охрип, осип,
а ведь когда-то под прикрытьем лип
Речь Посполитая так бурно клокотала!

Варшава ушлая, шальная, широка
ты Вислой выспренной, в запястьях же узка,
в ладонях жадная, нежна твоя рука,
зато легка пощечина, звонка,
да вот щека – щетиниста, шершава,
Варшава!

Варшава шумная, сиди себе сверчком,
на бледном темени с тревожным родничком
молчком.
Или забыла ты, как в оные года
валялась, праздная, в канаве без стыда,
без платье шелкового, волоса торчком,
ничком?



2

За что? За брестский мир, за черный сор,
за сговор воровской, за твой вихор,
по-петушиному встававший дыбом,
за спесь твою, неряшество и вздор
тебя причесывали, делали пробор,
плели косу, вели на царский двор,
где пруд серебряный, и видно до сих пор,
как отражалась ты на зависть рыбам.

Но ты ушла, надменная, и дверь
вслед за собой захлопнула с надрывом,
за что ж ты платы требуешь теперь,
размахивая векселем фальшивым?
За что? за одичалые стада
вражды твоей и вероломства – да,
за злую похоть, суеты излишек
и за Москву, спаленную при Мнишек,
за ход конем, за лютую стрелу,
за патриаршью смерть в лихом углу,
за ядовитый привкус святотатства,
за кровь дурную, за «пся крев»: иглу
отравленную – униатства?... 



3

Строптивая, Европы на краю,
кого желаешь пнуть, кого – потешить:
под «Варшавянку» блудную твою
расстреливать вели и вешать...
Кому готовишь огненную сечь
и огоньки болотных страхов,
зачем ты снова затеваешь речь –
Речь Посполитую и распаляешь ляхов?

Варшава шустрая – до моды, сватовства
охочая – ты жаждешь сватовства
с Парижем женственным и Лондоном лукавым.
Когда суха земля, зыбка листва,
ты корни рвешь славянского родства:
все шуйцей норовишь за ухом правым.

Давно ли Римским папой нищету
ты прикрывала, била на лету,
как козырем?.. Горящий померанец
твоих волос – он виден за версту,
и папа ныне над тобой – германец.



4

Мне вдруг напомнила – здесь, в ледяном краю,
ты Леокадью – польскую мою
прабабку – в немощи, в тряпье, желая страстно
сломать ход времени, она, швырнув очки,
сжимала крошечные злые кулачки,
лупя одним другой: «Холера ясна!»

Но прадеду была верна во всем –
крестясь по-нашему, молилась Матке Боске,
блюла родство и бледным жглась огнем...
...И ты ходи при ясном свете, днем,
Варшава шаткая! И помни о своем –
кто ты, откуда ты, характер твой каковский...
Пока мы чашу пред Голгофой пьем,
жуй хлеб беспечности, болтай о том о сем
и потчуй паньство «уткой по-жидовски».



ХОР В ОБЛАКАХ

Хоть и холодно здесь, в моей ледяной стране –
Ах, ищи-не ищи – все: холодно, холодно, еще холодней,
И уж если горит огонь, то в этом огне
закипает раздор, заваривается человечий клей,
мысль безумца пляшет в красных кривых чулках:
то ли это тени царей убитых, то ли цари теней...
Но хор в облаках поет о земле моей,
И я пою песню об облаках!

А в Европе – что там? Поют ли и там с небес?
Как отец-француз у русской матери отобрал
дочь: отсудил, передал в чужое семейство,
                                                                      а сам исчез...
«Так ведь это ж плохая мать – и такой скандал! –
да и что это за особа, когда assurance она
не платила – ездила за рулем без страховки...
                                                                      Никто б не дал
– хоть Париж собери – за нее не то, что б мессы,
                                                                      а полстакана вина,
полкуплета, лампочки, потерявшей накал...»

Но в моей ледяной стране, на пасмурной стороне,
где живые, кажется, не в себе, а где-то:
                                                            там ни ночей, ни дней,
и мертвые стучатся в дома, крича об общей вине,
и младенцы рождаются с памятью о былом, и из тех полей
словно ветви какие торжественные приносят они в руках,
а когда уплывает это виденье, шевелят пустыми руками,
                                                                      кричат впотьмах...
Но хор в облаках поет о земле моей,
а я пою песню об облаках.



* * *

Я все не разберусь, никак не нарисую
жизнь эту – вроде бы она и с облаками,
и с птицами, чтоб петь ей аллилуйю:
с нежнейшим профилем, ан – с грубыми руками...

Она и с соснами, она и с колонками,
чтоб петь осанну ей, гулять с ее метелью,
следить за белками, судачить с рыбаками:
дыханьем свежая, ан голова – с похмелья.

И гость таинственный поклялся мне, что ночью
в краях диковинных и на путях пустынных
она являлась странникам воочью –
лицом прекрасная да на ногах козлиных.

Высокопарная, ан блудная в ухмылке,
высоколобая она, да с низким задом,
с копной роскошною, но с плешью на затылке,
с засахаренным яблочком и ядом...

Не потому ли посредине пира
вдруг сердце падает, а в нищете суровой
так петь запроситься – из города и мира
задирижировать, как в яме оркестровой?!



ЛЯГУШКА

Поверь, мне даже нравится, когда
я в бедном пальтеце, в ботиночках облезлых
ловлю презрительно-высокомерный взгляд
разносчицы с пометкою «Макдоналдс»
иль продавца из модного бутика,
а об охранниках я и не говорю –
особенно у ресторана «Пушкин».

Мне кажется, что это – добрый знак:
в безвестности и бедности –
к витринам
без любопытства жадного, а так –
благожелательно вполне и равнодушно.

Не вожделеть, не жаждать, не алкать.
Коль спросят – то ответить благодушно,
а шуганут – не злиться, не роптать,
не высмеять, а отойти послушно:
никак.

Возможно, просто я не ем «фаст фуд»
и не люблю одежды фирмы «оджи»,
и сам стиль жизни «рибок» мне – чужой....
А может просто – мне вольготно тут
и без вещей... Без кошельков из кожи,
и слово «баксы» так созвучно с «фиксой»,
что пахнет мокрой псиной и шпаной.

Мне кажется – еще чуть-чуть и я
совсем себя забуду, кто я, что я,
надену рубище, возьму у соловья
стиль вечера прозрачного, простое
такое оперение, в листве
и незаметное...
                        А дальше что?
                                                На ушко:
– Запел!..
                        – А у простушки в рукаве?
– Полцарства!..
                        – А царевна что?
– Лягушка



ПЛАЧ ПО ИОНЕ-ПРОРОКУ

Пророк!
            Пророк – а в Тарсис как бежал
от повелений Господа! Причина
в том, что Господь велел ниневитян
предупредить о высочайшем гневе,
коль не покаются. Иона ж знал: они
враги и чужаки для иудеев
и не желал их покаянья.
Что ж,
в смятении взошел он на корабль,
плывущий в Тарсис иль куда угодно,
подальше от Господнего лица
и прочь от Ниневии ненавистной.
Но тут – поднялся ветер поперек,
и буря, буря разразилась в море...
От Господа бегущий – крепко спал
в глубоком трюме...
                                    Так и я, о Боже.
Душа моя глубоко в трюме спит,
меж тем как ураган срывает снасти,
и корабельщик молится богам
буквально всем, каких он знает. Бурю
они не усмиряют. Моряки
кидают жребий: кто же в ней виновник?
И жребий выпадает на меня.

А я все сплю и сплю. Мне снится сад,
два белых кресла – так, чтоб с глазу на глаз
сидящие могли поговорить
и помолчать, не замечая пауз
между речами: щуриться на свет
и вдаль глядеть – такое же занятье
и той же важности, что и писать портрет
или пейзаж, или письмо. Молчанье
двоих естественно, когда в запасе жизнь,
стрекозы радости трепещут возле горла,
и некуда и незачем бежать,
и глас Господень вроде дуновенья...

Меж тем – трясут Иону моряки
и будят, и бранятся – слово «буря»
срослось у них с губами. «Ты, – кричит
корявый коренастый кормчий, – знаешь
свою вину. Так нас освободи
от соучастья в ней!» Иона медлит
и, наконец, им говорит в ответ:
«Один исход – меня швырните в море
и будете свободны, ибо я –
меж вами прячусь от Господня ока
всевидящего, длани я бегу
всепроникающей и устремляюсь в бездны
от Содержащего и бездны, и моря,
высоты, дали, корабли, созвездья,
людей и выродков. И вас не пощадит
возмездие: накроет с головою,
покуда с вами я, пока глядит
звезда погибели, покуда вы со мною,» –
сказал Иона.
И, своих богов
призвав в свидетели, испуганные люди
его бросают с корабля в пучину:
Иона тонет, бури – будто нет.

В саду меж тем смеркается, но свет
еще сквозит сквозь тонкие деревья
и делает их четкими, как память
о том, что сердцу дорого: порой
какая-нибудь черточка, подробность
бывает для нее дороже сути,
и жест – живее рук, и колорит
красноречивей самого сюжета.
Особенно, когда за всем стоит
какая-то фигура умолчанья:
все тени здесь, все шорохи – её,
все мелочи – вплоть до шмеля в тигровой
велюровой рубашке, вплоть до жаб
узорчатых, до юной вишни – в белых
перчатках прихоти и – до лиловых стен,
на западе воздвигнутых, вплотную
к концу Вселенной... Вплоть до темноты,
в саду плетущей черные корзинки.

...Смеркается. Совсем темно. Пророк
спокойно спит под загорелой тыквой.
Ниневитяне приняли его
и, выслушав, во вретище и пепле
покаялись. И миновал их гнев
Господень. Долгожданный Тарсис
давным-давно остался за кормой,
корабль теперь иную ищет гавань
и ловит, ловит ветер в паруса,
едва ли вспоминая об Ионе.
И все пошло обычным чередом.
И все устроилось. Все выполнили волю
Всевышнего...  И только я одна
уязвлена прошедшим. К покаянью
не привела своих неневитян
и корабельщикам своим не возвестила:
«Из-за меня вы терпите беду.
И гибнете из-за летящей в бездну.
Так скиньте виноград горчащий – в море,
вино прокисшее, подмокший грешный порох,
зерно горчичное, подточенное мышью,
и высохшие каменные смоквы, –
весь этот хлам безумья, мертвый груз!
Пусть сила Божия меня поглотит, словно
Иону – кит и вынесет туда,
куда захочет...
                                    Тыква над Ионой
к утру засохла. Оголтелый зной
палит Иону, и Иона плачет
о неживой защитнице своей,
о нише радостной, о золотом покрове,
в полуденной пустыне затяжной.

И сад мой – мертв. В его глухой черте
уж некому сидеть, а если даже,
кто и надумает – так самозванец, тать,
двойник загримированный, обманщик.
С такими никогда не говорят
и не молчат, но мчатся что есть мочи
оттуда прочь. И все сады – горят.
Но пламя их – не озаряет ночи.



* * *

Жизнь-то празднична и нарядна,
                                                            вдохновенна, благоуханна,
вся в алмазных подвесках, ласточках,
                                                            с золотой победной трубой.
Почему же правда ее крива, и корява, и окаянна:
то – старуха с гневным бельмом,
                                                            то блудница с рваной губой?

Все она пугает, морочит, обольщает, дразнит, двоится,
заливается соловьями да как каркнет из-за угла.
Сильный силится рассмеяться,
                                                            мудрый думает удивиться,
слабый пробует удавиться, да веревка его гнила.

Ты – не сильный духом, не книжник,
                                                            но и не истерик на взводе,
ты твердишь: что нам этот ползучий смысл?
                                                            этой мертвой воды настой?
что нам эта земная правда, в прахе вываленная, в заботе
изнурившая дни; как молью, грубо траченная – нуждой?

Разве эти казни египетские – не оттуда ль, откуда манна
щедро сыпалась по пустыне сквозь сияющий окаем?
Но душа была – любопытна, и земля была – чужестранна.
И стояла твердь небесная на своем. 



РАВЕЛЛО

1

Помнишь ли ты городок Равелло,
взбежавший на гору к небу?
Помнишь ли синьору Альберту, которая на вилле Бланка
накрывала нам завтрак, варила горчайший кофе,
расплетала на открытой веранде,
повернутой с высоты к морю,
вьющиеся хищные побеги в колокольчиках –
пунцовых и синих
и то и дело, раздувая пышную грудь, зычным голосом, перекрывшим пение птиц,
звала своего сына:
– Оттобелло! Оттобелло! Отзовись, где ты?

Помнишь ли, как ходила она в белый собор
к Пречистой Деве Марии
и в монастырь святого Бонавентуры
и все просила о сыне своем – отроке Оттобелло,
который еще во младенчестве потерял зренье,
лишился света очей своих
и теперь блуждал в этом сумраке, нашаривая дорогу палкой,
и непрестанно плакал?

– О, Оттобелло, не плачь,  - умоляла синьора Альберта. –
И голос ее заливал собою Равелло.
– Отчаянье не носи в сердце, не скармливай ум обиде,
не корми слезами угрозу,
не будь, как нечестивый синьор Джузеппе, –
кощунник и святотатец:
у него молнией спалило сырную лавку,
так он совсем тронулся, совсем обезумел, –
то бил себя в грудь, сидя на пепелище,
то кричал на все Равелло Творцу,
чтобы Тот сделал вовсе не бывшим все то, что было...
А потом ворвался в собор к статуе Пресвятой Девы,
оторвал от нее Младенца
и, подняв его над своей головою,
закричал: «Не отдам Его тебе, Мария, доколе
не вернешь мою сырную лавку,
ибо ее попалил огонь, посланный с неба!»

– Нет, дорогой Оттобелло, – повторяла синьора Альберта. –
И потом – разве он чего-то добился?
До сих пор пьет вино печали с запахом гари,
давится хлебом дерзости, на котором копоть...
А вот мы с тобой отправимся на могилу
к одному блаженному брату Джиамбуоно
и попросим его принять наши обеты.
Скажем ему: если Бог, по заслугам твоим,
блаженный Джиамбуоно,
дарует зренье отроку Оттобелло,
то мы отольем два прекрасных восковых глаза
и принесем их в дар на твою могилу».

Так говорила славная синьора Альберта,
и через весьма малое время и у виллы Бланка,
и на площади перед белым собором,
и у монастыря святого Бонавентуры,
и, наконец, у кладбища, где покоились блаженные братья,
можно было слышать голос доброй синьоры,
можно было видеть на всех дорогах,
как она проносит на вытянутых руках, на открытых ладонях
два огромных восковых глаза,
как кладет их бережно, по обету,
на могилу святого брата.
А за нею, отставая почтительно на полшага,
следовал безо всякого преткновенья
сын ее Оттобелло
и смотрел он так, веселя хрусталик, на все творенье,
словно бы притрагивался ко всему трепещущей роговицей,
собирая золотую пыльцу света
в колбочки нежнейшей сетчатки.

И тогда – помнишь ли – погорелец из сырной лавки
возвратил в раскаянье Украденное из собора,
ибо все Равелло встало возле его хижины на колени,
восклицая: «Джузеппе, верни Пресвятой Деве Сына,
верни, наконец, Мадонне Младенца!»

И почувствовав себя, словно оный Ирод,
затворился он тотчас у святого Бонавентуры,
умерщвляя плоть неистовую бичеваньем.



2

Помнишь ли чудесный городок Равелло?
Он нарочно забрался на гору: влез на самое темя,
встал на цыпочки, распростер руки,
пальцы облака цепляют, –
чтобы быть к Богу поближе
и хранить под пристальным призором неба
детскую веру, свысока озирая море.

Ведь когда его осаждали мавры,
карабкаясь ввысь по склонам,
Господь послал такой гром, такой треск картечи,
что они в ужасе покатились вниз,
пали на чернейшие лица,
слились курчавыми волосами с прошлогодним мохом,
трепеща, что против них за Равелло бьется
само Небесное воинство, сражается бессчетное войско.

Вот почему здесь нет ни еретиков,
ни колдуний, ни чародеев.

Когда-то была одна, да и ее настигло
высшее вразумленье.
Так хотела она привадить чужого мужа
волхованием, верным колдовским средством:
спустилась в ненастье к морю,
поймала голыми руками рыбу,
разбила ей голову о камни,
выскребла внутренности ракушкой,
поднявшись домой, приложила ту рыбу к срамному месту,
изжарила на огне в оливковом масле,
а потом позвала своего возлюбленного
и принялась потчевать его:
– Угощайся!
Он занес было над блюдом нож, занес вилку,
но прочитал про себя спасительную молитву,
и вдруг рыба эта жареная встрепенулась,
поднялась на хвосте,
превратилась в грязного беса.
И несчастный гость бежал в ужасе, пока не упал на пороге
базилики святого Бонавентуры,
братья перенесли его на подстилку,
а пресвитер прочитал над ним экзорцизмы.

Что до самой колдуньи, то она,
пораженная страшным видом,
чтобы искупить грех, нашла себе прокаженного из долины,
стала омывать ему гнойные раны,
счищать сухие болячки
и для своего душевного очищения –
пила эту воду, называя ее «водой исцеленья»...



3

Вот какое это место – Равелло: повсюду – тайны!
Жаль, что мы навеки его покинули,
ничего в нем не разгадали,
и ты слушаешь о нем с таким удивленьем,
словно прожил жизнь, а даже и не заметил.



ДУРНЫЕ СНЫ

I

Я гляжу, как лес подступает ближе,
как юродствует из сугроба куст, метель хороводит...
А очки большие надену и все увижу,
что вдали творится, что происходит.

Как луна меж туч тревожных несется:
воспаленная, желтая роговица.
А под ней продают свое первородство
за горячую жидкую чечевицу.

Я увижу лезущих на рожон, три раза
страстно через плечо плюющих налево,
под одной дороге бегущих сглаза,
по другой – бегущих Господня гнева.

Я увижу зябликов сердца, лисиц заботы
и хорьков корысти, покусывающих ребра,
и такие судьбы, как будто кто-то
сочинял их, вроде невротика в час недобрый.

Я увижу, как холодно, как сурово
на полях Отчизны,
                                    как все устали
от земного зренья – хищного, ледяного –
и очков для близи, и линз для дали...

Разве эта земля создана для упрека?
Разве снег ее просто так заносит?
...Так сиди, поглядывая в пол-ока,
да в пол-уха слушай, что ветер носит!



II

Знать, стареть начинаешь, подруга, –
                        поклонниками хвалиться,
дерзко в сугробе сидеть с шампанским,
                        с заснеженным апельсином,
себя причудливо разрисовывать, примеряя новые лица,
безумные свитера носить – с жирафом, зеброй, павлином!

А была молодой – ходила все в черном, скромном.
И – вдруг спохватилась, валялась три дня в постели.
... В зеркале, что ли, увидела вероломном:
пашня уже промерзла.
                                                Грачи давно улетели!



III

Мне холодно. Мне снятся сны зловещие:
Забор, как нескончаемое Щ,
на небе затемнения и трещины,
а я – в брезгливом, бледном, злом плаще…

Дождь попадает в рот, на переносицу…
Я думаю – не слишком ли всерьез –
по-взрослому – Творец ко мне относится?
И выхода не нахожу от слез…

Иное дело – быть чуть что «на чуриках»,
через забор лететь, висеть «без рук»
и в выселенный дом забраться в сумерках,
и чаять страха, и ловить испуг.

И кликать ужас, и стоять над бездною,
чтоб дух спирало, трепетала грудь…
А после – в сновиденье бесполезное
всю эту роскошь грубо запихнуть.



IV

Разговор не клеился,
не ладился, не складывался,
не выстраивался,
не велся на поводу
в нужную слободу,
а рассыпался на ах и ох,
раскатывался, словно горох,
в разные стороны.
темнил в небесах, рябил по воде…

Половину собрали демоны,
половину склевали вороны.
А одна горошина
закатилась Бог весть куда
и болит везде.



V

Одета наспех в плащ заношенный,
природа пьет и тянет жалом
ночное небо, пруд заброшенный
и слезы на лице усталом.

Но я себе лицо победное
на пораженческом и вялом
рисую, чтобы немощь бледная
меня в потемках не узнала.

В глаза вправляю серо-синие
топазы с искрой, ставлю голос,
чтоб вражье воинство уныния
рассыпалось и раскололось.

И так держусь, как будто около
трубят, бегут во все лопатки:
то шею вытяну, то сокола
подкину на руке в перчатке.

И с этим шумом и горением
твержу пред небом тонкокожим:
когда творишь себя – творением
тем паче ощущаешь Божьим.



VI

Набивает ночь подушки пухом памяти,
                                                            пером забвенья: птица
радости поет и пуговку застегивает наволочки –
                                                           что же, будем спать.
Что написано – уже и так сбылось,
                                                           но только выпала страница...
Это умер тот, кто умер, а иных не отыскать.

Не найду тебя вовек – раскольника, смутьяна.
Из тумана ты, как месяц, появляешься на миг,
                                                                      и – темень, тишь.
Где тебя искать, в какой крапиве злой? 
                                                                       Среди бурьяна
оборотничеством путников морочишь,
                                               двойничеством их страшишь!

Я сама страшусь и трепещу, изнеможенная собою.
Если не засну на полпути, то посмотрю в упор:
у тебя в глазах – костер, и каждой искрой голубою
можно всю себя спалить дотла, сорваться с гор...

А засну, в подушку вжавшись, завернувшись в одеяло,
словно в бездну со звездами кану в тучах неживых.
И – как не было меня... Как не бывало, –
разве только в мысли Божьей, в снах чужих.



VII

Позавидовал плешивый шелудивому,
взревновал колченогий к гугнивому,
дом спалил горбатый шестопалому,
наплевал в глаза унылый усталому.

Обманул сребролюбивый блудливого,
укусил гневливый горделивого.
толканул ленивый боязливого,
и разул сластолюбивый хвастливого.

Лишь лунатик никого не касается:
не косит, по сторонам не бросается.
Руки выпростал, а пальцы разжатые,
оттого вокруг – все тени рогатые.

В лунном свете во все окна заглядывают
и над спящими загадки загадывают.
А наутро, будто цЫган с лошадкою,
всяк отгадчик со своею загадкою.



ЗА  АФИНЫ  И ФЕРМОПИЛЫ

Я одним глазком заглядывала в Бейрут
и одной ногой зашагивала в Багдад,
и в Дамаск запускала руку, и был обут
в сапожищи Ливанских гор и багров закат...
А глаза закрою – он ярче горит сто крат.

Я входила в Ерусалим под его звезду.
Целовала в белые камни, в старческий лоб
и в маслины скукоженные в Гефсиманском саду,
в бугенвиль кровавый его, в острый иссоп.
Губы мои до сих пор чувствуют жар, озноб.

В Иудейской пустыне монах мне давал лукум
и поил из греческой фляги водой, аскет,
и крестом осенял, чтоб меня не свалил самум
и чтобы сель миновал, и чтоб бес потерял мой след.
И хранит меня этот крест, как Фаворский свет.

Чем воздам Промыслителю, Создателю бездн и гор,
за Афины и Фермопилы, за жест, за взгляд,
за Чермное море, за Патмос и за Босфор,
и за Солунь, и за Керкиру, и за Царь-град?
И любое имя слаще, чем виноград.

Да хотя б за то, что, на лоб нацепив плюмаж,
водопад отодвинув локтем, щурясь на свет,
мексиканским индейцам читала я «Отче наш»,
а они «Pater noster» учили меня в ответ.
И водил по сердцу отточенный карандаш.

И пока корабли мои качаются на волнах
между Сциллою и Харибдой, мул ждет у горы Фавор,
и спускается облако, всю ночь стоит в головах,
ветер с моря прочь из души выдувает сор, –
ни один мне не страшен враг,
не опасен вор.

И когда я совсем уйду, – как медленный караван,
вслед за мной потянутся Дарданеллы, Ефрат, Ермон,
даже Нил безумный – и тот, он стар, он пьян,
Понт Евксинский, ветра с четырех сторон.
И омоет пятна мои Иордан, упокоит сон.

Я полмира с собой унесу. Лишь обрывок, клок
здесь оставлю: Нью-Йорк, Баскунчак, Дакар,
так – какую-то мелочь. Тяжкий чужой песок.
Остальное возьму, куда ни один Макар...
Бьется в глазу Кура,
Эльба стучит в висок.

Все со мною пребудет, что я полюбила, – да!
Разложу пред Господом Сил, Господином лет:
– Посмотри, у меня и Твоя земля, и Твоя вода
сохранили вкус, сохранили запах и цвет.
И готовы к вечному празднику города.

И – о чудо! – здесь все мое, и при этом нет
ничего моего!.. Так долгие облака
проплывают, меняя черты, когда преломляют свет:
то горы встают из них, то замки, а то река...

И дети кричат им вдогонку и машут вслед!




Биография :  Библиография :  Стихи :  Проза :  Публикации :  Пресса :  Галерея