главная страница












ИОСИФ ПРЕКРАСНЫЙ

Иосиф Бродский был первый среди нас, поэтом из поэтов, но он же был и последний: после него оканчивается эпоха, и захлопываются ворота.
Поэзия ХХ века превращается в ряд статуй, вроде тех, белеющих вдоль аллей Люксембургского сада, где подставляет дождю и солнцу точеный мрамор Мария Стюарт. Теперь и мы не можем сказать поэту ничего, кроме: «Приветствую тебя...»,как и он говорил некогда бюсту Тиберия.
В Бродском есть нечто, позволяющее говорить о нем, не форсируя ни голоса, ни смысла, словами предельного уровня: Призвание. Промысел. Провидение. Судьба. Дар. Первый - последний. Словом, избранник. Изгнанник.
Что-то намекает в его судьбе и образе на то, чтобы поискать в них нежный отголосок Иосифа Прекрасного, брошенного братьями в ров, проданного в Египет, там возведенного Богом на высоту славы и открывающего свои богатые закрома голодным братьям.
О чем-то очень важном, касающемся его, хочется догадаться в связи с Иосифом Обручником, который не без умысла не впущен поэтом в его стихотворение «Сретенье», вопреки евангельскому свидетельству («Иосиф же и Мария дивились сказанному о Нем»), вопреки Рембрандту, у которого тот, как ему и полагается, рыжеволосо присутствует на картине. («Какую биографию делают нашему рыжему!» - Ахматова.)...
Судьба Иосифа Бродского писана слогом, слишком напоминающим библейский. («Иосиф вернулся!» - сказала Фрида Вигдорова и заплакала»)
Итак, избранник. Призванный. Свидетель и очевидец, считывающий и озвучивающий написанные Бог весть где словеса. Там, где они написаны, не существует времени, образующего между событиями и лицами томительные зазоры бессмыслицы, черные щели бессловесности: реальность, лишенную смысла. Но все творится и происходит единовременно, в каждой точке пространства: Авраам ведет на заклание Иссака, царь Митридат гибнет с войском в Каппадокии, маршал Жуков отправляется в «алчную Лету», а поэт прогуливается по Люксембургскому саду. Слово залепливает каждую пядь пустоты, заставляя ее вернуть проглоченные ею образы, ибо «материя конечна, но не вещь». Именно в этом - платоновском смысле - пространство начинает говорить устами поэта. Устами Иосифа Бродского.

Если вообразить невозможное, то есть если бы мне когда-нибудь пришлось снимать о Бродском фильм, я бы одела его в римскую тогу. В тогу того, уже пресыщенного земной скорпионьей мудростью («Я знаю только то, что ничего не знаю») и увядающей зрелостью Рима, эпохи кесаря Августа, Рима, уже склоняющего свои отяжелевшие от горьких плодов познания ветви - к земле, а яркий языческий день - к закату, не приносящему ничего, кроме тревоги, усталости и тоски.
Именно в эту эпоху там, на задворках Империи, в пещере, служившей стойлом, в холодную ночь родился прекрасный и страшный Младенец, воплотившийся Бог, еще не ведомый великому Риму, грядущий его сокрушитель. Тот, в Котором «паденье одних, возвышенье других, предмет пререканий и повод к раздорам».
Столь самовластно костюмированный мною поэт ведал об этом. Почти каждый год он праздновал Рождество Христово новым рождественским стихотворением. В каждом - варьируется одно и то же:

«Младенец, Мария, Иосиф, цари,
скотина, верблюды, их поводыри,
в овчине до пят пастухи-исполины»,

и далее - костры, факелы, волхвы, дары, ангелы, холод, пустыня, небо и, наконец, звезда. Рождественская звезда.
Словно это - постоянная величина мира, та точка оси, вокруг которой все вертится и оборачивается, возникая и умирая, умирая и каменея прочной архитектурой памяти, рельефом напоминающей то нездешний Град, то развалины и раскопки. Она же - эта точка - пребывает неизменно и неподвижно. Падают и расцветают империи, человек, оглядываясь, «видит лишь руины», но каждый год с неизбежностью повторяется центральное событие мировой истории, изменившее все в творении: и жизнь, и смерть.
Отныне, как и для Симеона Богоприимца, уходящего «в пространство, лишенное тверди», все будет иначе:

«Он слышал, что время утратило звук.
И образ Младенца с сияньем вокруг
пушистого темени смертной тропою
душа Симеона несла пред собою
как некий светильник, в ту черную тьму,
в которой еще никогда никому
дорогу себе озарять не случалось.
          Светильник светил, и тропа расширялась.»

Странно, поэт в языческой тоге знал о тайне Боговоплощения, но страшная тайна Искупления осталась для него как бы запечатанной. Ибо - ни Креста, ни Голгофы. Ни радости Преображения и Воскресения Христова, радости, совлекшей оплаканные пелены трагедии. Ни радости, ни ликования. Словно поэт умирает, так и не дожило до Последних Событий, и апостолы с их благовестием застают лишь свежую его могилу.

Поэзия, как религия и философия, начинается с ощущения смерти, ее присутствия возле... Человеческая история рождается с грозных слов Творца Адаму: «ибо прах ты и в прах возвратишься.»
Исторического человека мы застаем уже вне райских врат - копающим землю и разводящим скот: добывающим хлеб в поте лица своего. Жизнь отныне протекает на фоне небытия. Изнанка ее подбита смертью.
Только воплотившееся Слово может ее победить. Только словесная реальность может удержать жизнь от исчезновения. Поэзия, прикасаясь к ней, дает ей имена, оживляя словом уже умершее и присваивая своим прикосновеньем еще живущее.
Иосиф Бродский именовал этот мир. Он составил его антологию, если угодно - его прихотливый, подробный каталог. Каталог выхваченных у смерти вещей. «С февраля по апрель» и с апреля по февраль. «Школьную антологию» и языческий пантеон. Каталог друзей и женщин, зданий и статуй, каналов и облаков, баталий и полководцев, растений и насекомых, снегов и воздухов, парусов и роялей, баров и ресторанов, ближних и дальних, живых и мертвых, возвращений и умираний.
Он назвал все, что должно было ему назвать, к чему вынудило его безымянная доселе реальность, доселе нечленораздельное ее шелестенье, всхлипыванье, бормотанье, имеющая что сказать о себе миру и стремящаяся осуществиться как слово. Как Речь.
Словно некогда Адам, поэт поименовал все, что имел, и покинул этот мир. Если вычесть из Бродского человека, останется Поэт, Божий дар, приумноженный талант. Если вычесть из Бродского поэта, останется лишь воспоминание о том, что был такой человек. Но не останется ни язычника в белой тоге. Ни даже христианина. Уже не язычника. Еще не вполне христианина. Первого и последнего. Последнего и первого.
Кто-то другой, второй, следующий за ним, впустит в себя голос пространства и напишет свое «Преображение» вслед за «Рождеством и «Сретеньем». Кто-то другой, возможно, напишет свою антологию этой жизни. Кто-то другой станет подобен податливой перчатке, надетой на властную руку, которая начертит свои «мене, текел, упарсин». Но без Бродского он появиться уже не может. Иосиф Прекрасный еще долго будет одаривать его от своих щедрот.





Биография :  Библиография :  Стихи :  Проза :  Публикации :  Пресса :  Галерея