главная страница












НОРМАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ РУССКОГО ПОЭТА


Анна Ахматова

1889 г., 11 июня — родилась под Одессой в семье капитана 2-го ранга А.А.Гoренко и его жены И.Э.Стоговой. Через неделю была крещена в Преображенском соборе Одессы протоиереем Евлалием.
1900 г. — учась в царскосельской Мариинской гимназии, написала свое первое стихотворение.
1910 г. — обвенчалась в Никольской церкви под Киевом с поэтом Н.С. Гумилевым.
1912 г., 18 сентября — в Петербурге в родильном приюте императрицы Александры Федоровны родился сын Лев.
1918 г. — развелась с Н.Гумилевым и вышла замуж за востоковеда В.К.Шилейко.
1921 г., 24 августа — расстрелян Н.С.Гумилев.
1922 г. — вышла замуж за искусствоведа Н.Н.Пунина.
1934 г., 13 мая — свидетельница ареста О.Э.Мандельштама.
1935 г., 27 октября — арест мужа и сына. С помощью М.А. Булгакова написала И.Сталину письмо, благодаря которому они были освобождены.
1938 г., 10 марта — второй арест сына, осужден на 5 лет.
1938 г., 19 сентября — расстается с Н.Н.Пуниным.
1940 г. — была принята в Союз писателей СССР.
1942-1944 гг. — жила в эвакуации в Ташкенте.
1946 г., 14 августа — постановление ЦК ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград». 4 сентября А.Ахматову и М.Зощенко исключили из Союза писателей.
1949 г., 6 ноября — третий арест сына, осужден на 10 лет.
1953 г., август — смерть бывшего мужа Н.Н.Пунина в воркутинском лагере.
1956 г., май — возвращение сына из лагеря.
1961 г., декабрь — третий инфаркт миокарда.
1964 г., 12 декабря — присуждение в Италии Международной литературной премии «Этна-Таормина».
1965 г., 5 июня — в Оксфордском университете в Англии присуждена степень почетного доктора литературы. С 17 по 21 июня — находилась в Париже, где она не была с 1911 года.
1966 г., 4 марта — в кардиологическом санатории под Моск-вой сделав последнюю запись в дневнике и ложась спать, очень сожалела, что не взяла с собой Библию. Утром 5 марта Анна Андреевна скончалась. 10 марта Ахматову отпевали в Никольском соборе Ленинграда и похоронили на Комаровском кладбище.



Прижизненные издания:

Вечер. СПб., 1912.
Четки. СПб., 1913. (9 переизданий с 1914 по 1923 гг.).
Белая стая. Пг., 1917. (Переиздания: 1918, 1922, 1923 гг.).
Белая стая. Избранные стихотворения. Тифлис, 1919.
Anno Domini. Пг., 1921. (Переиздание в 1923 г.).
У самого моря. Пг., 1921.
Подорожник. Пг., 1921.
Из шести книг. Л., 1940.
Избранное. Ташкент, 1943.
Избранные стихи. М., 1946.
Стихотворения. М.-Л., 1946.
Стихотворения. М., 1958.
Стихотворения (1909-1960). М., 1961.
Бег времени. М.-Л., 1965.

Есть люди, наделенные харизмой славы. И даже временное их бесславие служит им ореолом, и бедствия становятся их бастионом, и нищета украшает их паче земных нарядов, и сами унижения делаются ступенями их восхождений.
Некогда девушка Аня Гoренко, которая писала стихи, выбрала себе псевдоним, уводящий  воображение к последним князьям Орды, и фамилия эта — душная и тяжелая для русского слуха: Ахматова — стала самоочевидностью  русской поэзии.
Анна Ахматова родилась в дворянской семье, в провинции, под Одессой и была крещена, как и положено, на восьмой день. Далее — сумятица, бесконечные семейные переезды: из Одессы — в Павловск, из Павловска — в Царское Село, из Царского Села — в Евпаторию, из Евпатории — в Киев. Гимназии, киевские Высшие женские курсы, девичья тоска, экзальтация, мечты о любви, желание вырваться из пошлости провинциальной жизни и «великое множество беспомощных стихов»...
Известно, что Ахматова не любила Чехова. Возможно, в самой ее жизни было предостаточно чеховщины, от которой ей так хотелось зажмуриться, откреститься: чур меня, чур! «Герои у него скучные, пошлые, провинциальные... Люди у него жалкие, не знающие подвига... И положение у всех безвыходное.»
Она не любила мест, где она тогда жила, особенно Киева. Иллюстрируя тамошнюю жизнь, она потом вспоминала, как ее семипудовая кузина, ожидая примерки нового платья в приемной модного портного Швейцера, целовала образок Николая-угодника: «Сделай, чтоб хорошо сидело!»
В письмах того времени она писала: «Мне вдруг захотелось в Петербург, к жизни, к книгам... Где ваши сестры? Верно, на курсах, о, как я завидую!»
«В Москву, в университет.., в Москву!» — вторили ей отовсюду чеховские «Три сестры».
Но вот и Петербург, и парижский журнал «Сириус», опубликовавший первое ее стихотворение, и блестящий жених Николай Гумилев — уже мэтр, уже знаменитый поэт, ездивший к ней из Парижа в Киев, и венчание, и Париж с Модильяни, и Италия, и «башня» Вячеслава Иванова, где она впервые читает свои стихи, и рождение гениального сына, и литературные знакомства, и «Цех поэтов», и  весь этот литературный быт, который так плотен, так насыщен и самодостаточен, что способен подменить собой жизнь.
К 1921 году, то есть менее, чем за девять лет, Анна Ахматова становится автором шести превосходных книг, подтверждающих неоспоримость ее первенства среди русских поэтесс. О ее поэзии пишут Владислав Ходасевич и Михаил Кузьмин, Николай Гумилев и Н.Не-доброво, В.Жирмунский и В.Виноградов, Ю.Тынянов и Б.Эйхенбаум,  К.Чуковский и Осип  Мандельштам.
Ей посвящают стихи Александр Блок и Федор Сологуб, Марина Цветаева и Борис Пастернак, Осип Мандельштам и Николай Гумилев.  Ее называют «Анной всея Руси» и «Царскосельской Музой», «облас-канной Фебом» и «сестрой крылатой Ники». Ее портреты пишут А.Модильяни и Ю.Анненков, Н.Альтман и С.Сорин, К.Петров-Вод-кин и Н.Тырса, А.Тышлер и М.Сарьян, Г.Верейский и В.Фаворский. Редкий поэт так сразу и столь непререкаемо выходит в «классики».
Так, во всем блеске красоты, таланта и славы она и вступила в сень своего забвенья и поруганья, в юдоль мытарств и скорбей — глубоких и совсем мелких, озвученных по-чеховски, по-зощенковски, по-хармсовски, по-сологубовски, если иметь в виду его «Мелкого беса».
Там, в этом столпотворенье темных лет все мешается: расстрел Николая Гумилева, два ее неудачных брака, один из которых тянулся шестнадцать  бесплодных лет, когда она почти и не писала стихов, арест сына,  бесконечные очереди к тюремному окошку, чтобы передать ему посылку или получить весточку, черные «маруси», рыскаю-щие по городу в поисках очередной жертвы, которой оказывался то Мандельштам, то Хармс, то Клюев, то Бабель... И — коммунальная квартира, в которой ей приходилось жить с бывшим мужем —  Н.Н. Пуниным, его родственниками, а главное — женами (когдатошней и очередной, «новенькой»)...  Там было все, как у всех, в те коммунальные страшные годы. И сложное семейство Пуниных, которое, уходя, запирало от нее в своей комнате чайник, прятало мыльницы, ложки и вилки, и какая-то соседка, лупившая за стеной ее комнаты непослушного сына с криками: «Ах, ты зараза, я тебе покажу, сволочь ты этакая!» И сам Николай Николаевич — «бывший муж», корректно просивший Анну Андреевну выдать ему расписку о том, что он вернул ей все ее вещи...
Там все мешается в этой баснословной безбытной жизни: эпохи, стили, бирюзовая шаль, подаренная Мариной Цветаевой, рукописи, завалившиеся под кресло, грубое одеяло без простыни, набросок Модильяни, рваный у бедра китайский халат, знаменитый ахматовский гребень, шуба — «особенная, у нее давным-давно отлетели все пуговицы и надо держать полы руками», туфли на стоптанных, а то и вовсе сломанных каблуках — ходя в них, Ахматова сильно хромала. Однажды на улице она, чтобы вправить каблук, топнула изо всех сил по мостовой, и ошеломленный прохожий сказал ей гневно: «Вот я тебе потопаю сейчас, я тебе потопаю!»
Порой, вслед за Пастернаком, Анна Ахматова повторяла: «Пошлость победила меня». Было что-то символическое в том, что в ней самой боролись в это время две неизлечимые, но взаимоисключающие болезни: тяжкий туберкулез и базетова, которая в конце концов и победила, вовсе вытеснив наследственную чахотку. Так и пронзительная глубина ахматовской трагедии изгоняла пошлость, затмевала ее арестами сына, страхами, бессонницами, ходатайствами о его освобождении, стихами, болезнями, фобиями, маниями и даже тем безумным волоском, которым Анна Андреевна незаметно закладывала рукописи, чтобы проверить, не роется ли в них кто, когда она отлучается из дома или просто — выходит на кухню, и который то исчезал, когда она возвращалась, то оказывался сдвинутым...
Часто она стояла в тюремных очередях с одной знакомой женщиной, чей сын тоже был арестован. Юноша этот был немного моложе ахматовского «Левы» и тоже был сыном Гумилева.
А вместе с бывшей женой Пунина — Анной Евгеньевной, в ночь после ареста Николая Николаевича, они, боясь обыска, дружно сжигали в печке все подозрительные бумаги — практически все подряд. Уже под утро, когда они, черные от сажи и изможденные, присели, переводя дыханье, и Ахматова закурила, к их ногам откуда-то сверху спланировала уцелевшая фотография: барон Аренс, отец Анны Евгеньевна, адмирал, на борту военного корабля отдает рапорт государю Николаю II.
В этом вихре, в котором все смешалось, все перепуталось и все переплелось, казалось, стиралась грань меж жизнью и литературой —  для Анны Ахматовой становилось возможным не любить Льва Толстого, скажем, за его «женоненавистничество», за презрение к Анне Карениной. Или — не признавать «Второе рожденье» Пастернака за то, что в нем «присутствовала Зина», то есть его вторая жена, которую Анна Андреевна не переносила. И можно было продолжать ненавидеть Чехова, у которого все — безнадежно. С 1923 года по 1940, то есть,  за 17 лет у Ахматовой не вышло ни одной книги.
Такой, какой она и была, но лишенной своего многолетнего зловещего и общекоммунального контекста и увидела ее, вернувшись из Парижа, Марина Цветаева. Ее загипнотизировала шляпа, украшавшая все еще величественную и красивую голову Ахматовой. Почему-то именно эта шляпа вызвала у Марины Ивановны особенное, какое-то даже социальное раздражение. «Как вам понравилась Ахматова?» «Та-а-кая дама...» — ответила она неопределенно, и эта фраза в ее устах прозвучала приговором ее «Анне всея Руси».
Известно, что тогда Анна Ахматова читала ей кое-что из «Поэмы без героя», Цветаева весьма двусмысленно ей заметила: «Надо иметь большое мужество, чтобы  в середине ХХ века писать о Коломбинах и Пьеро». Письмом  к Ахматовой от 1916 года ей вторит Блок: «Не надо мертвого жениха, не надо кукол, не надо уравнений с десятью неизвестными, надо еще жестче, непригляднее, больнее.»
Но у Анны Ахматовой был и мертвый жених, и уравнения с неизвестными, и трижды арестованный сын, получавший и пять, и десять лет, и рвущий душу «Реквием», и война, и блокада, и эвакуация, и постановление ЦК, загонявшее ее в социальный подвал, и исключение из Союза писателей, и знаменитое mot Сталина: «полумонахиня, полублудница», и травля братьев по перу, и ничтожные заработки на кусок хлеба — вся эта переводческая поденщина, в сети которой попадались сербы и корейцы и даже индийская коммунистка Рита Буми-Папа, которую Анна Андреевна называла просто «папа Гриша»... Было скитальчество, бездомность, одиночество, беспомощность, болезни и старость, до неузнаваемости изменившая ее прекрасные черты. Все это было именно так — жестко, неприглядно, больно, безумно...
«Знаешь, Аня, — говорила ей в тихом помешательстве ее давняя подруга еще по царскосельской гимназии В.С.Срезневская, — Гитлер — это Фейхтвангер, а Риббентроп — это тот господин, который, помнишь, в Царском за мной ухаживал?»
В этой болезненной лихорадке жизни кому-то из ее былых почитателей казалось, что она давно умерла — еще тогда, вместе с эпохой. И все же слава не оставляла ее: она посылала к ней своих эмиссаров, и они становились ахматовскими «эккерманами», летописцами, провиденциальными собеседниками. К ней приходили молодые и старые поэты и стихотворцы, да и просто читатели. Приходили как приходят к духовнику— поисповедоваться, излить душу, услышать Слово.
Мировое признание, которое она получила уже на самом закате дней, на самом деле ничего не прибавило к тому, чем она уже была: оно лишь зафиксировало масштаб ее поэтической личности: итальянская  литературная премия « Этна-Таормина» в Катанье, присуждение звания почетного доктора литературы в Оксфорде.
Незадолго до смерти больная, грузная и уже весьма и весьма пожилая Анна Ахматова отправилась по путям прощаний в Италию, в Париж, в Лондон: туда, где некогда сияла ее юность, красота и любовь.
Но, как говорила ее близкая приятельница — мудрейшая Фаина Раневская: «Провинциально все. Все провинциально, кроме Библии».
О ней-то, о Библии и лишь о ней одной, о том, что не взяла с собой в санаторий и сожалела Анна Ахматова в свою предсмертную ночь.
Можно сказать, что умерла она «насыщенная днями». Что она выпила свою чашу до дна и что в ту трагическую и страшную эпоху, в которую ей выпало жить, она прожила нормальную жизнь. Нормальную жизнь русского поэта. Теперь, когда она в зените своей земной славы отошла в иной мир, можно желать для нее лишь славы небесной. Ибо сказано в той Священной Книге, которой ей так не хватало в предсмертный час: «Претерпевый же до конца, той спасен будет» (Мф. 10, 22).





Биография :  Библиография :  Стихи :  Проза :  Публикации :  Пресса :  Галерея